Александр III - Коллектив авторов

крови не осталось; а что сказали бы Долгорукие или Оболенские, если бы у их потомства отняли принадлежащий им титул и притом без суда, без совершения преступления» 41. Кстати, это один из законов Александра III, показывающий, что политику его царствования нельзя оценивать как серию только реакционных мероприятий. Понижение выкупных платежей и переход к обязательному выкупу, законы о переселениях крестьян, учреждение государственных ипотечных банков, поэтапная отмена подушной подати – все эти меры являлись не только развитием реформ 60-х годов, но и осуществлением проектов, в те годы уже в той или иной степени рассматривавшихся. Но зато тем большим контрастом выглядят законы, консервировавшие общину, вводившие опеку над крестьянством земского начальника, которая как бы возрождала дореформенную систему отношений, только несколько модифицированную. Были и такие реформы и контрреформы, осуществить которые Александру просто не удалось: неудачей кончилась его попытка преобразовать систему чинопроизводства; члены учрежденной им в 1881 году комиссии генерала П. Е. Коцебу не решились ломать организацию армии, столь долго строившуюся и явно целесообразную. Словом, это была довольно эклектичная политика, составляющая смесь того, что хотел сделать император, и того, что было возможно осуществить 42.

Если задаться вопросом, какие личные убеждения более всего сказались на политике Александра III, то на первое место тут придется поставить яростную веру в необходимость сохранения самодержавия. Власть воспринималась им как собственность, а люди, разговаривающие о народовластии, – как воры, покушающиеся на его нательную рубаху. Демократизм в поведении и чудовищное высокомерие носителя верховной власти в нем сочетались и проявлялись иногда в поразительной форме. Чего стоит одно заявление: «Конституция? Чтоб русский царь присягал каким-то скотам?» – сделанное им еще в 1881 году43. И с этой позиции он не сдвинулся ни на йоту. С большим сожалением относился он к монархам, идущим по конституционному пути. Узнав из донесения, что японский премьер произнес похвальное слово новой конституции, император написал: «Несчастные, наивные дураки» 44. Он закрывал перед Россией возможности конституционного развития и оценивал реформы, проведенные его отцом, с точки зрения их совместимости с абсолютной властью. На судебной контрреформе он настаивал именно потому, что в его глазах это было детище конституционалистов, начавших с ограничения судебной власти царя. Другой бьющей в глаза идеей Александра была идея национальная, сказывавшаяся и в его внешней политике, и в политике по отношению к национальным окраинам, у которых он начал отбирать остатки автономии, и в отборе приближенных сановников. Сильно отразился на его политике и сословный принцип, им исповедуемый. Этот принцип пришел на смену бессословному подходу предыдущего царствования и особенно сильно сказался на дворянской политике Александра III, поставившего своей целью поддержать и возродить поместное дворянство в России, отвергая все доводы о бесперспективности такой цели.

Несмотря на твердость и настойчивость Александра III, решимость обеспечить своей семье и стране покой и процветание, его политика складывалась тяжело и медленно. Он постоянно испытывал недовольство и ходом дел, и нерасторопными, неспособными министрами. Отдохновение он находил в семье, которая обычно жила либо в Гатчине, либо в Аничковом дворце. Чиновный и придворный Петербург он не любил, уединялся от него летом с семьей на яхте в финских шхерах. Всю жизнь он прожил в обстановке усиленной охраны, расставленной во дворцах и пригородных парках, хотя, в отличие от отца, и не испытал ужаса от череды покушений. Единственный раз, в 1887 году, такое покушение готовилось, но не удалось. Жестоким уроком для него, по-видимому, стал голод 1891 года. Ведь он начал царствование с того, что поставил своей задачей улучшить положение крестьянства, и через десять лет оказался перед лицом чудовищного всероссийского бедствия. Другим бедствием, им не осознанным, оказался конфликт установленной им системы с российской интеллигенцией. Реформы 1860-х годов потому и стали «великими», что как только Александр II и его правительство обнаружили намерение проводить прогрессивные преобразования, вся интеллектуальная Россия сочла своим долгом принять в этом участие. Александр III своей политикой загнал в оппозицию весь интеллект страны. Студенты становились в оппозицию не потому, что требовали созыва парламента, а потому, что им отказывали в праве на столовые, библиотеки, научные общества. Лояльная, не принимающая революционных методов профессура оказалась гонимой и униженной своим бесправием. Неверие в наличие у самодержавия здравого смысла овладело всей интеллигенцией. И последствия этого в полной мере сказались в царствование Николая II.

Большинство российских самодержцев вошло в историю с особыми прозваниями, прочно к ним приставшими. В российских анналах Александр III значится как «царь-миротворец». Восприятие современников чутко отозвалось на редчайшую особенность данного царствования – отсутствие войн, жизнь в условиях мира. Между тем время это было далеко не безоблачным и спокойным. В 80-е годы у Александра был большой соблазн ввязаться в балканские события. Ведь он, лично отстаивавший на фронте свободу и государственность Болгарии, должен был снести обиду на Александра Баттенбергского и его преемников, которые предпочли обострить отношения с Россией ради сближения с Австрией. В 1885 году Россия буквально балансировала на грани опаснейшей афганской войны, чреватой столкновением с Англией. И хотя среди военных всегда находились люди, предпочитавшие говорить языком пушек, император внял доводам рассудка и предпочел язык дипломатии.

Внешняя политика Александра столь же отчетливо несла на себе отпечаток личности монарха, как и внутренняя. Он сам повседневно занимался межгосударственными отношениями, и на них сказывались его откровенность, доходящая до грубости, прямолинейность, нерасчетливость, неприязнь к лавированию и дипломатическому протоколу. Недаром российский МИД и его верхушка только постоянно ойкали от неловкой прямоты царя и старались подальше припрятать документы с его резолюциями, грозящими вызвать международный скандал. Поистине, это был медведь, действующий среди хрупких стеклянных предметов. На многое из происходящего на европейской арене он смотрел с чисто семейной точки зрения. Чего стоит одно его заявление в марте 1889 года министру иностранных дел во время очередного обострения отношений в Европе: «Императрица очень беспокоится, и нам надобно ее успокоить» 45. Но в качестве противовесов этим опасным в политике качествам выступали его здравый смысл и отвращение к войне, знание ее истинной кровавой цены.

Сказывалась на иностранной политике и его широко известная германофобия. С нею (но лишь отчасти) связан и решительный поворот России в союзнических отношениях. Отход России от традиционного союза с Германией и Австрией был процессом долгим, мучительным и объективным. Объективную его основу составляли крепнущая мощь и агрессивность Германии, усиление поэтому в ее внешней политике силовых приемов по отношению к России, враждебная таможенная политика, стремление обставить выдачу кредитов политическими условиями. В этих обстоятельствах России все чаще приходилось рассматривать Францию в качестве возможного союзника, на чем давно настаивал самый почитаемый царем идеолог М.