Александр III - Коллектив авторов

делами новый император в первые же дни сумел сначала для ближайшего окружения, а затем и для всех подданных высказаться о направлении в политике, которому он намерен следовать. Вообще в то время у России имелось только два пути, и для грамотных политиков они были очевидны. Германский посол в России Г.-Л. Швейниц так их обрисовал: «Действительно, сегодня выбор может проходить между двумя путями: или реформа в европейском смысле из Петербурга, или самодержавное царствование в Москве. Газеты Северной столицы требуют – за немногими исключениями – либеральные реформы и с гневом отметают раздающиеся из уст Каткова и Аксакова призывы перевести правительство в Кремль. Что в последнем предложении есть здравое зерно, я согласен, что оно будет принято, я не верю; это было бы слишком неудобно. Однако же интересно, что для нас (Германии) лучше было бы: конституционная монархия на берегах Невы или самодержавное царство в Кремле» 31. Александр III, как показывает его политика, выбрал второй путь, в известном смысле не отказываясь от первого. Он постарался стать великим князем московским в Петербурге, в условиях империи и развивающегося капитализма.

Принципиальный вопрос: укатанная ли европейская дорога или древняя российская, с рытвинами и ухабами, но зато с самодержавным царем-батюшкой и бедным крестьянством, огражденным от безземелья неотторгаемым наделом общинной земли, – для Александра III к этому времени был уже решен. Об этом свидетельствуют его действия на заседании Совета министров 8 марта. Он не стал надолго откладывать назначенное еще отцом заседание Совета, собрав его с трехдневным опозданием в Зимнем дворце. Неожиданное приглашение на заседание К. П. Победоносцева и С. Г. Строганова, прежде в обсуждении дела не участвовавших, свидетельствовало, что император укрепляет оппозицию проекту Лорис-Меликова. Казалось бы, сыновний долг, предрешенность дела обязывали нового императора отнестись к обсуждению как к простой формальности, автоматическому скреплению подписью политического завещания отца. Ничуть не бывало. Александр III предупредил членов Совета, что они должны исходить из того, что судьба проекта не решена, а стало быть, речь пошла не о редакции документа, а о существе дела. Роль «центральных нападающих» взяли на себя Строганов и Победоносцев. Аргументы их были традиционны: предложения Лорис-Меликова чужды российским обычаям, несвоевременны, колеблют самодержавие. Последний аргумент – узурпация абсолютных прав монарха – всегда был убийственным. Это было обвинение в политической неблагонадежности, смертельный удар для карьеры государственного деятеля. Недаром все авторы проектов правительственного конституционализма всегда начинали с деклараций о лояльности и заботе об упрочении самодержавного принципа.

Новый монарх провел заседание как умелый председатель министерской коллегии, знающий точно, чего хочет. Опираясь на категоричность оппозиции одних, осторожность других, он, вопреки поддержке проекта большинством, предложил перенести обсуждение на неопределенное время. Справедливости ради отметим, что участвовавшие в обсуждении сторонники проекта, несмотря на известную им неприязнь Александра к конституционным мерам, открыто, рискуя карьерой, высказались и за своевременность, и за необходимость изменения выработки законов бюрократическим способом. Их убеждение в том, что пришел решающий, давно пропущенный срок осуществления политической реформы, принудил их бороться до последнего и не подать в отставку немедленно, а попытаться все же использовать слабую надежду на успех повторного обсуждения. С этим связаны последние попытки Лорис-Меликова и поддерживавших его Абазы и Милютина сначала добиться от императора согласия на создание эрзац-кабинета министров, который будет заседать без императора, принимать решения большинством и представлять на рассмотрение императора решение большинства. Таким образом они пытались парализовать влияние тогда еще находившегося в правительственных кругах в одиночестве Победоносцева. На совещании в Гатчине (куда император переехал в конце марта) 21 апреля 1881 года такое разрешение было им дано. Но пока они надеялись на цивилизованную деятельность неформального кабинета, самодержавие показало либеральным министрам, что оно не намерено взращивать правовое государство, а вполне способно действовать допотопными методами. Император решил в конце концов громко сказать городу и миру (а к этому его вынуждали и заявления либеральной печати, и ультиматумы народовольцев), что он не уступит, и стал готовить заявление об этом. В записке брату Владимиру он предельно ясно объяснил содержание будущего манифеста 29 апреля: там должно быть провозглашено, что он «никогда не допустит ограничения самодержавной власти» 32. Та же мысль звучала в его записке Победоносцеву 21 апреля, и не стоило бы ее цитировать, если бы там не было простодушно сказано, что он собирается вести Россию иным путем, но вовсе не отцовским. «Сегодняшнее наше совещание сделало на меня грустное впечатление, – писал Александр, показывая, что не обманулся насчет задач „кабинета“. – Лорис, Милютин и Абаза положительно продолжают ту же политику и хотят так или иначе довести нас до представительного правительства, но пока я не буду убежден, что для счастья России это необходимо, конечно, этого не будет, я не допущу» 33. Когда Бисмарк, исходя из немецких интересов, высказался за «русский путь» развития, за сохранение самодержавия, Александр III начертал на донесении об этом российского посла: «Дай Бог, чтобы всякий русский, и в особенности министры наши, поняли наше положение, как его понимает кн<язь> Бисмарк, и не задавались бы несбыточными фантазиями и паршивым либерализмом» 34. Конечно, после этого «паршивые либералы» из числа министров пачками должны были посыпаться из правительственной корзины.

Решающим ударом по всему корпусу министров Александра II была почти одновременная отставка министров внутренних дел, военного и финансов сразу после манифеста 29 апреля, провозгласившего намерение императора обойтись без сотрудничества с обществом, охраняя единовластие. И каждый из них был крупным деятелем либерального толка.

Конечно, Лорис-Меликов был случайной фигурой в среде российских реформаторов, но он сумел доказать свою способность быть восприимчивым к велениям времени и умение концентрировать вокруг себя активных деятелей, что чрезвычайно важно для человека государственного. (Заметим вскользь, что генерал оказался на всю оставшуюся жизнь отравлен кратковременной большой властью и, не находя себе применения, живя преимущественно за границей, впервые стал читать серьезные сочинения по политике и экономике, пытаясь уяснить себе искусство управления и надеясь на возвращение к деятельности.)

Милютин был один из превосходных министров Александра II, прошедший с монархом почти весь путь его царствования, человек, изо дня в день двадцать лет спокойно занимавшийся делом преобразования российской армии. А такая повседневная рутинная деятельность, подчиненная единому разработанному плану преобразований, не каждому из министров была по плечу. Отставка такого министра, замененного П. С. Ванновским, человеком гораздо менее образованным и более заурядным, была безусловной потерей для России. Уход из Министерства финансов А. А. Абазы, только в 1880 году туда назначенного, и перемещение товарища министра Н. X. Бунге в министерское кресло – тоже. Бунге, один из преподавателей Александра, человек ученый, здраво судивший о задачах финансовой политики,