«Шел в комнату – попал в другую…». Статьи и заметки архивиста и комментатора - Ксения Андреевна Кумпан

от фольклорной цитаты к авторскому слову: как правило, это сигнал о наличии скрытой цитаты или реминисценции из исследовательской литературы. Таким образом, дискурсивный языковой пласт, состоящий из инородных образований, дискретен и полифоничен. Иными словами, наблюдения и обобщения из академических трудов введены в статью в «сыром» виде, не подвергаясь даже существенной стилистической переработке. Процитированные или близко к тексту пересказанные мысли Веселовского, Потебни или Аничкова не всегда сводятся воедино и согласуются с логикой изложения. Подчас они не проясняют, а затемняют точку зрения поэта.

1.1. Так обстоит дело и с вопросом о происхождении заговоров. Для логики блоковской статьи локус их происхождения не существенен. Ставя перед собой задачу «постижения древней души» (V, 37) и опираясь на романтическое представление об адекватном отражении психологии народа в его поэзии, Блок исходит из презумпции специфической апперцепции первобытного сознания, в частности особого поэтического восприятия слова (ср. «языковые» концепции мифологов)476; поэтическое в данном случае синонимично магическому. Именно восприятие первобытным человеком слова как орудия магического действа, с точки зрения поэта, является необходимым условием возникновения заговора. «Поразительное сходство заклинаний» объясняется в статье тождеством «психологии магов у всех народов» (V, 63). К этим «мифологическим» построениям Блок считает необходимым подключить рассуждения и факты из компаративистских исследований. Вводя цитаты из «Разысканий в области русского духовного стиха» А. Н. Веселовского (в качестве «примера длинного путешествия» заговоров-заклинаний от лихорадки – V, 64)477, он повторяет в духе «восточной» теории (не без влияния статьи Вс. Миллера478), что «многие наши заговоры не национального происхождения <…> родина их – Вавилон и Ассирия» (V, 63–64). В другом же месте статьи поэт отмечает «чисто-русское» и западноевропейское происхождение лечебников и травников, содержащих «самое богатое собрание примет, оберегов, причитаний, заговоров и отреченных молитв» (V, 41). В последнем случае Блок перефразирует мысль Ф. Буслаева из статьи «О народной поэзии в древнерусской литературе» (без отсылки; о наличии реминисценции свидетельствует появление нейтрального «научного» стиля):

…самое богатое собрание всевозможных суеверий <…> оберегов, причитаний или заговоров и отреченных молитв вы встретите <…> в Лечебниках и Травниках <…> Первоначальное <их> происхождение <…> с Запада или же на своей собственной древнерусской почве479.

1.2. Не считаясь с внутренней логикой собственного изложения, Блок вводит в статью пространное и насквозь цитатное рассуждение о соотношении заговора и молитвы – вопрос, широко обсуждавшийся в фольклористике того времени. Поэт начинает статью с проблемы первобытного анимизма и взаимоотношений человека и природы. Это – традиционная экспозиция мифологических исследований: так начинали свои работы Афанасьев (проблеме анимизма посвящен первый том «Поэтических воззрений») и его предшественники и последователи. Блок мог воспользоваться логикой изложения в статье «Заговоры» П. О. Морозова480, который начинает главу с проблемы обожествления первобытным человеком природы для того, чтобы перейти к объяснению функционального назначения заговора как молитвы, обращенной к стихийным божествам. Подобный ход изложения подсказывает Блоку вывод в русле мифологического объяснения заговора. Обращение «профессионального заклинателя» к природе, пишет он, «напоминает молитву» (V, 45). Однако далее происходит отмеченная нами смена стилей. Лирический строй авторской речи обрывается парафразой из диссертации Е. В. Аничкова и цитатами из работ других исследователей, в которых заговор и молитва противопоставляются по признаку заключенного в них пожелания/обращения и в диахроническом аспекте. Блок отсылает к мысли из той же работы Аничкова об отсутствии религиозного (в современном понимании слова) сознания в «смутном древнем мировоззрении»481 и цитирует Потебню («В заговорах может вовсе не заключаться представление о божестве…» и далее – V, 45–46)482. Иными словами, следуя за мыслями современных исследователей, поэт включает в статью критику «мифологического» отождествления заговора с «выветрившейся языческой молитвой» (V, 45)483.

Все это цитатное противопоставление заговора и молитвы завершается в статье неожиданным выводом: «Психология народных обрядов коренится в религиозном миросозерцании. <Далее идет отсылка к приведенной цитате из Аничкова. – К. К.> Заклинание – это древнейшая форма религиозного сознания» (V, 47). По всей вероятности, аничковская цитата сконтаминировалась здесь со стилистически близкой, но противоположной по смыслу фразой из упомянутой статьи Морозова, который, как мы уже отмечали, считал «остатки весьма древнего миросозерцания» в заговоре рудиментами языческой веры. (Фрагмент цитаты подчеркнут Блоком в его экземпляре учебника484.) Любопытно, что позже Аничков, редактируя статью для «Истории русской литературы», изъял приведенную Блоком выше цитату (из Фрэзера, затемняющую его мысль) из своей диссертации485.

2.0. Принципиально иначе Блок использует фольклорный материал. Фольклорная цитата, составляющая вместе с авторским словом образно-лирический языковой пласт, не приводит к диалогической ситуации486 между авторским и «чужим» словом, а, наоборот, наблюдается тенденция к их слиянию.

Наиболее наглядно этот механизм проявляется в тех случаях, когда поэтическая цитата взята из исследовательской работы (таких случаев довольно много), что дает возможность сравнить «научное» и блоковское использование материала.

2.1. Из работы А. Потебни Блок выписывает заговорный зачин: «Оболокусь я оболоком, обтычусь частыми звездами» (V, 48)487. Исследователь противопоставляет его зачинам типа «встану я» и т. п., которые он считает словесным воспроизведением обряда. Зачин же, процитированный Блоком, Потебня относит к «позднейшим наслоениям»488, снимая тем самым возможность его мистического толкования. Блок игнорирует исследовательскую трактовку цитаты и именно в формуле «оболокусь я оболоком» усматривает высшее проявление нерасчлененности в древнем сознании слова и действия, магического восприятия слова489, реализацию представления о закрепленной за словом «стихии темной воли». В качестве комментария поэт приводит автореминисценцию из стихотворения «Ночь»: «…и вот он <заклинатель. —К. К.> — уже маг, плывущий в облаке, опоясанный Млечным Путем, наводящий чары и насылающий страхи» (V, 48). Ср.: «Маг, простерт над миром брений, / В млечной ленте – голова»490. Здесь мы сталкиваемся с отмеченным для поэзии Блока отношением к источнику реминисценций – «узнаванием своего в чужом»491, в данном случае – в фольклорном, материале: происходит отождествление позиции автора (и поэта-символиста вообще)492 с позицией заклинателя, носителя народного древнего сознания.

2.2. Другой способ уподобления авторской и народной точек зрения – переход автора на позицию носителя народного сознания493. Он совершается с помощью стилистического приема сказа. Чаще всего изложение поверий Блок дает без пояснительных слов, отделяющих народного сказителя от автора. Вот один из примеров такого препарирования цитаты:

У галицких русинов рассказывают, что знахарь, желающий сделать кому-нибудь зло, произнося заговор, втыкает нож по рукоятку в порог первых дверей хаты <…> или под порог этих дверей, и зачарованное лицо, схваченное вихрем, до тех пор носится по воздуху, пока заклинатель вздумает медленно вытянуть воткнутый им нож (Потебня)494.

Блок снимает слово «рассказывают» и кавычки, и поверье принимает реальный, невымышленный характер:

…у галицких русинов знахарь втыкает нож по рукоятку под порог первых дверей хаты; тогда зачарованный, схваченный вихрем, носится по воздуху до тех пор, пока заклинатель не вытянет потихоньку из-под порога воткнутый нож (V, 44).

Точно такой же переработке в статье о заговорах подвергаются текст П. П. Чубинского (о «чарах на безголовье врага»), рассказ Е. Р. Романова (о белорусских знахарях) и т. д.495, что дает основание считать изъятие Блоком авторских пояснений и кавычек конструктивно значимым496.

2.2.1. Встречаются случаи более сложной, двойной перекодировки текста источника. Мы имеем в виду незакавыченную цитату из исследования М. Запольского «Чародейство в северо-западном крае XVII–XVIII в.», в котором приводятся выдержки из протоколов знаменитых процессов над ведьмами – показания свидетелей и постановления суда, приписывающие обвиняемым сверхъестественные свойства. По словам многих свидетелей, отмечает автор статьи, «ведьмы отличались свойством летать», им «сами же подсудимые приписывали необыкновенную физическую силу». Далее исследователь останавливается на народном «убеждении, что у некоторых