«Шел в комнату – попал в другую…». Статьи и заметки архивиста и комментатора - Ксения Андреевна Кумпан

разновидности русского пейзажа выступят в качестве метонимических субститутов образа России, являясь, в определенной мере, автореминисценциями из стихотворения «Русь» («Задебренные лесом кручи…», «Река раскинулась…»518). Таким образом, устойчивая «северная» окраска образа Родины в творчестве Блока начиная с зимы 1906/1907 года (факт, отмеченный исследователями519) восходит не только к фольклорным и древнерусским текстам, но и к фольклористике середины XIX века.

4.2. В блоковской статье находит отражение полемический пафос, присущий ранним исследователям народного творчества, – например, резкое выступление поэта против сквозившего в науке отношения к заговорам как к суеверью520 («…забывать и изгонять народную обрядность – значит навсегда отказаться понять и узнать народ» – V, 45). Эти мысли, звучащие анахронизмом в фольклористике XX века, вводят в статью публицистический круг проблем, связанных с вопросом «народ и интеллигенция». Вместе с тем они явно соотносятся с полемикой середины предыдущего века между исследователями – собирателями народного творчества славянофильской ориентации и представителями позитивистской и либеральной критики, расценивающими заговоры как свидетельство темноты и невежества русского народа521. К ранней романтической традиции в фольклористике восходит и представление о народе как о некоем абсолютном и неподвижном начале, отразившееся в тексте блоковской статьи522, и само восприятие народного творчества только в его архаическом пласте магически-обрядовых действий (о чем свидетельствует выбор темы)523.

4.3. Общеромантическая трактовка проблемы народности включала в том или ином виде модификацию руссоистской антитезы «человек природы» / человек современного сознания. В этих-то категориях и ставится в статье о заговорах проблема «народ и интеллигенция», полемически заостренная против символистского отъединения искусства и жизни (антитеза, восходящая, в свою очередь, к романтической традиции). Одним из частных аспектов поставленной в статье проблемы является вопрос о единстве древнего сознания и природы, решение которого близко к соответствующим рассуждениям А. П. Щапова.

Природа, – пишет исследователь, – явилась человеку могучею силою, требующею полного и безотчетного подчинения, и матерью, которая вскормила его собственной грудью. Он признавал ее за нечто высочайшее и повергся перед нею с смиренным чувством младенческого благоговения. Человек был еще дитя <…> для него не существовал анализ. Вся природа представлялась ему цельною <…> он любил природу с детским простодушием и с напряженным вниманием следил за ее явлениями <…> В ней находил он живое существо, сочувствующее человеку, в ней видел он родное524.

Ср. у Блока:

Человек ощущал природу так, как теперь он ощущает лишь равных себе <…> пел, молился и говорил с нею <…> Она, так же как он, двигалась и жила, кормила его как мать-нянька <…> Он подчинялся ей, когда чувствовал свою слабость; она подчиняла его себе, когда чувствовала свою силу <…> он жил с нею в тесном союзе, чувствуя душу этого близкого ему существа… (V, 36–37).

Таким образом, анализ цитатного фона статьи о заговорах дает прямые указания не только на источники блоковских стилистических решений (в задачу первых исследователей, как и в задачу поэта, входило эстетическое сопереживание текстов; с помощью эмоционального, образного языка они стремились передать художественный и этический смысл народного творчества525), но и истоки «фольклористической концепции» поэта.

5.0. В задачу настоящей работы не входили ни реконструкция во всех деталях блоковского решения проблемы народности, ни анализ ее эволюции, ни выявление дальнейших творческих импульсов, идущих от этих фольклорных занятий. В качестве итога хотелось бы лишь еще раз обратить внимание на специфику использования реминисценций из научных трудов в «филологических» работах поэта. Начиная с этой статьи, функция цитат не исчерпывается традиционным научным применением их в качестве «правдивого» (подтверждающего авторскую мысль) или «лживого» (требующего опровержения) слова526, а совпадает с функцией поэтической реминисценции, одновременно провоцирующей актуализацию публицистической направленности статьи. Этот способ обращения к научным источникам сказывается в следующей филологической работе Блока – в статье и комментарии к сборнику «Стихотворений» Ап. Григорьева, где, кстати сказать, получает развитие намеченное в статье о заговорах противопоставление фольклора и литературы (также идущее от романтической фольклористики). Правда, в понятие народного искусства в работе 1915 года включен уже «некнижный» пласт современного народно-индивидуального творчества: городской романс, цыганские песни Григорьева, исполняемые на подмостках площадного театра527.

Блок – участник венгеровского издания Пушкина528

I

Блоковский комментарий к лицейским стихотворениям Пушкина неоднократно привлекал внимание исследователей529. Наиболее интересный и обстоятельный разбор его содержится в четвертой главе обширной статьи (по существу, монографии) З. Г. Минц «Блок и Пушкин»530. На основе детального анализа критико-публицистических высказываний поэта и его полемики с академической пушкинистикой исследователь выявляет ряд принципиальных установок Блока-литературоведа.

Между тем во всех перечисленных работах детальная характеристика научных качеств комментария отсутствует. До сих пор не сделан анализ цитатного пласта комментария, что позволило бы установить полный список источников, не проведено других предварительных разысканий, без которых в равной мере голословно звучат как утверждение А. Л. Дымшица (повторенное в работах последних лет531) «о серьезности пушкинских штудий поэта»532, так и резко негативная оценка работы Блока – «в высшей степени поверхностная» и непрофессиональная, – прозвучавшая в пушкинистике двадцатых годов533.

Для корректировки вопроса о научной компетенции Блока-пушкиниста следует в первую очередь реконструировать основные принципы издания, которым поэт обязан был следовать, комментируя раннюю лирику Пушкина.

***

Издание шеститомного собрания сочинений Пушкина в серии «Библиотека великих писателей» было первым пушкинским начинанием С. А. Венгерова, известного библиографа, публициста и редактора. Репутация «крупнейшего пушкиниста» утвердилась за ним лишь несколько лет спустя, благодаря успеху этого издания и деятельности Венгерова по организации знаменитых пушкинских семинариев.

Когда задуманное собрание сочинений «приняло реальные очертания»534, редактор обратился за помощью к авторитетным пушкинистам. Наиболее деятельными его сотрудниками с первых же дней стали Н. О. Лернер, В. Я. Брюсов и П. О. Морозов.

Приступая к изданию, Венгеров мало беспокоился о вопросах текстологии и комментирования первого тома. Обширная переписка его с пушкинистами за апрель-декабрь 1906 года, сохранившаяся в архиве (ИРЛИ. Ф. 377), почти не содержит размышлений по этому поводу (исключение составляют письма к Брюсову – о чем ниже). В ней обговариваются темы статей биографического и историко-литературного плана, ведется отбор иллюстративного материала, как будто речь идет не о собрании сочинений поэта, а о «роскошном» сборнике исследований о Пушкине. Это дает основание предположить, что Венгеров вначале собирался, вслед за П. О. Морозовым и П. А. Ефремовым, воспользоваться для первого тома своего популярного издания текстами и комментарием академического собрания сочинений Пушкина.

Текстологический авторитет академического издания был, однако, поставлен под сомнение В. Я. Брюсовым535. Свою позицию он изложил в известных письмах Венгерову536. Напомним ее вкратце.

Наиболее дискуссионным с точки зрения науки того времени был поставленный поэтом-пушкинистом вопрос об основном тексте лицейских стихотворений. Возражая против интерполяции в ранние редакции стихотворений Пушкина поздней правки из автографов, практиковавшейся в академическом и последующих изданиях (Морозова и Ефремова), Брюсов настаивает на том, что «текстом лицейских стихотворений должен быть признан тот, который дал поэт-лицеист, а не автор „Бориса Годунова“»537.

Исключительное поэтическое чутье помогло Брюсову, при отсутствии в науке того времени самого понятия «авторская воля», сформулировать принцип публикации ранней лирики поэта, который вполне соответствует современной научной методологии. В письмах к Венгерову он предлагает тексты, не опубликованные при жизни поэта, печатать «в последней лицейской обработке» (среди лицейских стихотворений их большинство); напечатанные же при жизни Пушкина и с его ведома – по последней публикации в собраниях сочинений 1826 и 1829 годов, а не вошедшие в собрания – «по журнальному тексту, из которого удалены: а) чужие поправки, б) явные ошибки, опечатки и т. под.»538.

Как же отнесся к текстологическим предложениям Брюсова Венгеров? Под влиянием первого письма поэта, где бегло отмечалась неисправность текстов академического собрания сочинений Пушкина