«Шел в комнату – попал в другую…». Статьи и заметки архивиста и комментатора - Ксения Андреевна Кумпан

…неопровержимое доказательство виновности одной подсудимой, Люции Войцюлихи, суд усмотрел в том, что на теле ее оказались «дьявольские пятна, руки от плеч и ноги от колен были синие, налитые кровью, измученные». Она признана была несомненной ведьмой <…> между тем, как на самом деле эти пятна остались на ней после пытки497.

Блок снимает двойные кавычки, не ссылаясь ни на протокольный, ни на исследовательский текст:

Свойства ведьм еще страшнее. Они умеют летать и обладают чрезвычайной физической силой; на теле у них дьявольские пятна, руки от плеч и ноги от колен – синие, налитые кровью, измученные (V, 41).

Суеверия, приведенные в статье Запольского, не могли не ассоциироваться в сознании Блока с воспроизведением схожих поверий в миргородских повестях Гоголя498. Полигенетичность цитаты (вероятно, неосознанная) реализует на уровне поэтики принцип изоморфизма фольклорных и литературных источников, хотя на уровне «идей» поэт устанавливает в статье о заговорах иерархию между магией, «где блещет золото неподдельной поэзии» (V, 37), и «книжной», «бумажной» литературой.

2.2.2. С иным знаком сопоставляются литературные и фольклорные цитаты в маргиналиях Блока на учебнике Галахова. К пересказу О. Миллером эпизода из былины об Илье Муромце («отложил Илья книгу евангельскую» и, запросив у князя Владимира коня, отправился «прямо выручать Киев») Блок делает помету: «Крест и меч – одно» (цитата из «Дракона» Вл. Соловьева). Аналогичную приписку он делает к цитате из народной песни о гибели воина: «Мать плачет – как река льется <…> Молода жена плачет – как роса падет: красно солнце взойдет – росу высушит» (подчеркнуто Блоком). На полях книги поэт отмечает: «Увы – утешится жена» – стих Некрасова («Внимая ужасам войны…»)499. Это указание на фольклорные источники стихотворений осложнено функциональным использованием литературных цитат: они приведены в качестве комментария (метаязыка) и выступают как первичные по отношению к фольклорным текстам, более адекватно выражающие «миф о мире».

2.2.3. В группу образов, изоморфных русским фольклорным, Блок включает и античные мифы. К фразе в том же учебнике Галахова о русских сказках: «Царь загадывает загадки», – он делает приписку: «Эдип»500. Подобная архетипизация античных образов встречается в статье о заговорах, где русский знахарь возводится к «умершему богу Пану» (V, 43), а «час заклятия» уподобляется дионисийским оргиям (V, 47).

3.0. До сих пор были рассмотрены случаи «переработки» цитат, взятых из определенного и одного источника. Однако в текст «Поэзии заговоров и заклинаний» введены факты и образы, восходящие сразу к нескольким записям, например поверье о русалке501, рассказ о чаровании злаков, о значении узлов в заговорах и т. д. Часто эти образы представляют собой «монтаж» из реминисценций502. «Чаровать можно чем угодно, – пишет Блок, – взглядом, шепотом, зельями, подвесками, талисманами, амулетами, ладанками и просто заговором…» (V, 48). За основу он взял стилистическую формулу Запольского: «Чаровать можно было посредством: заговора, взгляда, каких-то особых таинственных действий, предметов, напитков и, наконец, „зелья“»503. Фраза дополняется «колдовскими приемами» из других работ, в частности из Даля, который приводит следующий перечень «симптоматических средств»: «Сюда же принадлежат подвески, привески, подвязки, талисманы, амулеты, ладанки и проч.»504.

3.1. Полигенетический фольклорный образ в статье тождествен поэтической реминисценции, о чем свидетельствует его особая индивидуальная трансформация. Рассмотрим это на примере изложения Блоком поверья, связанного с так называемыми чарами на след.

Оно приводится уже в начале статьи:

В этом вихре, который крутится на дорогах, завивая снежные столбы, водится нечистая сила. Человек, застигнутый вихрем в дороге, садится, крестясь, на землю. В вихревых столбах ведьмы и черти устраивают поганые пляски и свадьбы: их можно разогнать, если бросить нож в середину вихря: он втыкается в землю, и поднявший его увидит, что нож окровавлен. Такой нож, «окровавленный вихрем», необходим для чар и заклятий любви, его широким лезвием осторожно вырезают следы, оставленные молодицей на снегу (V, 38).

Можно было бы показать, как при изложении этого поверья, распространенного во многих уездах, Блок соединяет, «монтирует» детали из записей Даля505, Забылина506 (который, в свою очередь, пересказывает Сахарова507 и др.), Чубинского508 и Ефименко509, но более любопытно отметить характер их искажения. Во всех вариантах поверья говорится о столбах пыли на дорогах и просеках и о вырезании следа, оставленного на влажном песке, на земле, на утренней росе и в том числе на снегу. Блок под воздействием индивидуально-поэтических ассоциаций придает чарованию исключительно «зимний колорит»: на дорогах завиваются «снежные столбы» и колдовство совершается над следом, оставленном «на снегу» (ср. параллельно создававшийся цикл «Снежные маски»)510.

Примечательно, что процитированное поверье встречается в статье в том же блоковском преломлении еще раз, но уже в свернутом виде: «…стерегут недруга, – пишет поэт, перечисляя черты повседневного, проникнутого поэзией быта русского народа, – точат широкий нож в снежной пыли» (V, 56). Почти дословно оно переходит из статьи в стихотворение «Русь»: «И девушка на злого друга / Под снегом точит лезвие»511. В качестве постскриптума интересно отметить последовательную подмену в колдовстве активного мужского/женского начала. В первой из приведенных цитат вырезается снежный след, оставленный «молодицей», в следующей из процитированных записей введен неопределенно-личный оборот; в стихотворении – колдовство совершает девушка, что соответствует динамическому женскому началу в лирике и драматургии Блока этого периода (образ «Снежной маски», Фаины).

4.0. Итак, мы рассмотрели два полярных способа обращения Блока к источникам статьи. С одной стороны – это реминисценции и цитаты из научных текстов, где сказывается инерция студенческих компиляций. С другой – поэтическая переплавка фольклорных образов, оказавших влияние на образ родины «второго тома» лирики512.

Анализ цитатного фона позволил также выявить корпус текстов (не отмеченных на метауровне), которые, являясь «ближайшими» источниками, занимают особое положение среди научных и фольклорных источников. Это прежде всего упомянутые работы Даля, Щапова513 и Буслаева, значение которых не исчерпывается набором заимствованных фактологических сведений.

4.1. Свидетельством глубинного усвоения этих текстов может служить случай их использования, аналогичный обращению к фольклорным источникам.

Всего больше кудеснических поверий сохранилось на севере, среди лютой и недоступной природы, – пишет Блок. – Много преданий перешло от чудских племен, – они были известны своими волшебными познаниями (V, 41).

Процитированный отрывок – уже отмеченный выше «монтаж» реминисценций. Начало и конец его восходят к следующему месту из книги Даля:

Север наш искони славится преимущественно большим числом и разнообразием поверий и суеверий о кудесничестве разного рода. Едва ли большая часть этого не перешла к нам от чудских племен514.

Однако пейзажная зарисовка отсылает еще к одному источнику. Приведенный фрагмент – рецепция из «Исторических очерков» А. П. Щапова, многие страницы которых посвящены поэтическому описанию величественной и суровой северной природы. Повествуя о том, как «проторялись» вслед за «отшельниками-чудотворцами» русские переселенцы на север, сквозь «леса дремучаи», вдоль «широких рек и топучих болот», исследователь русского раскола касается вопроса о взаимоотношениях христиан с «белоглазой чудью» и другими языческими народами, славящимися своими волхвами. «В этой-то лесной и водной стране, – пишет он, – рассказывались в Древней Руси любопытные легенды»515.

Поэтическим аналогом к фрагменту из блоковской статьи служит пейзаж в стихотворении «Русь», образы которого, по свидетельству самого Блока, восходят к тексту «Поэзии заговоров и заклинаний»516:

Русь, опоясана реками

И дебрями окружена,

С болотами и журавлями…

…Где разноликие народы…517

В дальнейшем, в лирике «третьего тома», «лесная и водная»