Глаша 2 - Лана Ланитова

– Александр Петрович, отпустите меня, я вас умоляю.

– Отпустить тебя? Ты в своем уме? Нет, еще очень рано.

И он продолжал насиловать обездвиженную Глафиру. Потом он садился и играл Бетховена, Брамса и Шопена. Крыло закрытого рояля вибрировало под ее спиной, а по щекам Глафиры текли слезы. Но музыка тоже утомляла Горелова. Он садился у нее в изголовье и принимался нежно целовать ей щеки и мокрые глаза.

– Твои волосы давно высохли. Сейчас я принесу гребень и расчешу их.

Он аккуратно расчесал Глашины волосы. Теперь они разметались по полным Глашиным плечам и груди, струились водопадом до пола.

Глафира забылась тяжелым сном, а когда очнулась, за окном уже лежала густая тьма. Александр Петрович зажег по стенам канделябры. В комнате стояла гулкая тишина. Она скосила глаза в сторону – Горелов, запахнувшись в халат, спал на оттоманке, стоящей возле стены. Она тихонечко позвала его, но он не услышал. Она снова хотела помочиться. Но таз стоял на полу. Глаша завозилась и захныкала.

В этот момент она услышала знакомый шепот – потолок над ней давно уже был в движении – темные тени носились по нему, как облака в ветреную погоду. Из-за камина вышел недавний Глашин знакомец. Теперь он был одет в новомодный черный фрак. Глаша вздрогнула, увидев его. И если накануне, она успокоила себя тем, что рыжеволосый господин, вышедший из-за печки, мог ей просто присниться в бреду, то теперь всем своим холодным и спокойным рассудком она понимала, что господин этот настоящий и сделан, как и она, из крови и плоти. Он, посмеиваясь, подошел к ней вплотную.

– Ба, Глафира Сергеевна, какие позы!

От стыда она зажмурила глаза.

– Не смущайтесь меня, голубушка. С вашими-то формами… В мой вотчине хватает обнаженных див. Ничто в женской анатомии меня уже не может поразить, лет эдак пятьсот. А потому, расслабьтесь. Не стоит стыдиться моих взглядов.

– Развяжите меня, пожалуйста, – жалобно попросила она.

– Нет, что вы. Я не утруждаю себя подобными вещами. И потом ваш насильник вскоре проснется и сам вас развяжет. А после еще будет просить у вас прощения. Да-да!

Он обошел Беккеровский рояль.

– Какая тонкая эстетика: Бетховен, ночь, веревки и море похоти. А я недооценил нашего Алексашку. Каков шельмец! Думаю, что Махневу бы понравились его идеи. Я расскажу ему, при случае, как вас тут мужчины любят. Какими порывами одержимы при виде ваших статей. Всему виной ваш необыкновенный аромат – нежной, на все готовой самочки. Аромат возбужденной женщины – это главный афродизиак для мужчины. Ваш взгляд, полный томной неги. Уж, насколько я гурман женских прэлестей, а и то, отдаю вам должное – ну, очень уж вы аппетитны, ma chérie!

Господин во фраке подлетел к Глаше и лизнул ее сначала в живот – от лобка до начала грудей, а потом горячий, словно лава язык, обжег ее щеку. В этот миг она почувствовала такое волнение, что не сдержалась и застонала.

– Эх, кабы я мог, я тут же бы, вас похитил. И все-таки, Глафира Сергеевна, я настоятельно прошу вас, подумать о борделе. Надо закрепить эффект, – он наклонился ниже и прошептал: – Мари давно ждет вас. Ступайте к ней завтра же.

Глаша зажмурила глаза и замотала головой.

– Крикните громче, – посоветовал рыжеволосый. – Еще минута, и вы испортите великолепный инструмент. Яков Давыдович Беккер не одобрил бы ваши игрища…

Он захихикал и удалился через высокий проем темного окна.

– Алексанлр Петрович, я хочу… – крикнула она.

Сонный, чуть протрезвевший взгляд Горелова в непонимании уставился на нее. Горелов помешкал минуту и тут же, все сообразив, схватил таз.

Когда она помочилась, он аккуратно обтер ей промежность и уткнулся лицом в ее пах.

– Простите меня, Глафира Сергеевна, – шептал он и целовал ее влажный живот, – простите. Я мерзавец, но я люблю вас. Я не сделаю вам более ничего худого. Это же просто игры и моя страсть. Только не бросайте меня. Я не смогу жить без вас. Я умру.

– Я не люблю вас, сударь, – холодно отвечала Глафира. – Отвяжите меня, и мы с вами попрощаемся.

– Нет! – кричал он, и уходил из комнаты.

Глаша вновь забывалась коротким болезненным сном. Немилосердно болели затекшие руки и ноги, веревки докрасна натерли кожу. Перед рассветом он вернулся во хмелю и вновь взял ее силой.

Потом он наконец-то развязал веревки. Глаша не могла стоять. Он подхватил ее на руки и унес в спальню. Там, на кровати, он заботливо укрыл ее мягким одеялом и повалился рядом. Проснулась она уже днем, запястья и щиколотки оставались красными и припухшими. Глафира отодвинулась от Александра Петровича, брезгливо отерла руки и щеку, перепачканные его слюной. Затем она тихо оделась в сухие вещи, лежавшие в шкафу – ей пришлось надеть на себя злополучное лиловое платье, ибо ее собственное платье до сих пор мокло в мраморной остывшей ванне. Пошатываясь, она вышла из комнаты и быстрыми шагами направилась к выходу. Там она надела боты и схватила в охапку пальто и шапку. К счастью, связка ключей лежала на комоде. Пальцы лихорадочно сделали несколько оборотов, и она оказалась на свободе. Одеваясь на ходу, она бежала по стылым улицам, навстречу холодному ветру, а редкие прохожие с удивлением смотрели ей вслед – слишком непривычным был подол лилового платья на фоне серых городских стен.

Случайно она пробежала мимо поворота на Щербаков переулок, свернула чуть дальше и оказалась совсем на незнакомой улице. Глаша растерялась – она не поняла, куда попала. Все вокруг было чужим. Много раз она ходила мимо этих мест и, казалось, знала наизусть уже все дома на этой улице. Но не сейчас. Она словно бы очутилась не в милом ее сердцу Санкт-Петербурге, а в совсем незнакомом городе. Пробежав несколько пустых, грязных дворов, она уперлась в высокую стену. Оглянулась – позади тоже была высокая стена. Она оказалась зажатой глухим каменным мешком, выход из которого темнел узкой аркой. Глаша задрала голову – серое небо кружилось над ней в бешеном вихре, поднимая охапки сухих листьев, вместе с начинающимся снегом. Стая черных ворон сорвалась с ржавых крыш. Их крылья закрыли небо. Глаша пошатнулась и упала в грязь, измазав подол лилового платья. Она с трудом встала на ноги, отирая платком испачканные ладони, и бросилась в арку. Та сузилась так, что Глафира еле протиснулась через нее. Потом она снова бежала по темным дворам и видела перед собой чужие черные выходы, ржавые лестницы, кучи