Поэт-романтик Василий Жуковский и его трагическая любовь - Полина Ребенина

И вот в марте (по другим сведениям, в апреле) 1814 года у Жуковского состоялось новое решительное объяснение с Екатериной Афанасьевной. Он еще раз попросил у нее руки Маши. Ее глаза расширились и потемнели от гнева, но она сдержалась, ответила сухо:

– Никак нельзя. Тебе закон христианский кажется предрассудком, а я чту установления церкви.

– Я вам не родня: закон, определяющий родство, не дал мне имени вашего брата.

– Я не соглашусь. Ведь не пойдете вы с Машей против моей воли?

– Нет.

– Мне Маша давеча сказала то же… Ты настроил Машу против меня!

– Неужели важнее остаться правой, чем дать нам счастье? Ведь Маша сказала вам, что любит меня.

– Все равно я не допущу беззакония.

– Иван Владимирович Лопухин вами уважаем. Мог ли бы он одобрить беззаконие?

– Лопухин – не мог бы.

– Но он согласен со мной!

– Если мнение Ивана Владимировича с твоим согласно, то это только переменит мое мнение об нем.

– Ваше сердце для меня ужасная загадка, – сказал Жуковский и вышел…

«Господи! как же она не видит счастья Маши, ведет ее ко гробу!» – думал, уходя, Жуковский.

А. А. Протасова. Художник Ю. Олешкевич

Протасова-старшая не только отказала поэту, но и запретила ему появляться в их доме. Между тем Воейков, уже профессором в Дерпте, вернулся в марте в Муратово. В марте 1814 года он был помолвлен с Сашей. Свадьбу назначили на июль. Он теперь водворился в доме Протасовых почти как хозяин. Проявив свою властную натуру, он, хотя и несколько преждевременно, занял положение главы семьи. Екатерина Афанасьевна охотно подчинилась ему, а вслед за ней и дочери…

Но Жуковский заподозрил двуличность Воейкова. «Со мною жестокие разговоры на счет Екатерины Афанасьевны, а у нее целование рук и ног. Мне – даже предложение увезти Машу», – записывает Жуковский. Кто знает, может, Воейков был и прав, пора было перестать умолять Екатерину Афанасьевну, выпрашивая ее милостей, и действовать более решительно?

Сокрушенный Жуковский уехал в Долбино, к своему верному другу и родственнице Авдотье Петровне Киреевской. Уже около месяца она жила там с детьми. Огромный дом на широком холме, сад, река Выра в русле глубоком, как ущелье, деревня на другом берегу с прекрасным храмом Успения Пресвятой Богородицы – все еще в снегу, но уже сером, влажном, – воздух веял весенней свежестью… С каким весельем встретили Жуковского дети – Ваня и Петушок! Как рада была Авдотья Петровна, снявшая наконец траурное платье, надетое из-за смерти мужа. Свежая и молодая, с сверкающими глазами…

Авдотья Киреевская, которой Жуковский передал свой разговор с Екатериной Афанасьевной, взволновалась и решила делать все возможное, чтобы помочь другу. Она написала Екатерине Афанасьевне отчаянное письмо, призывая ее согласиться на счастье Маши и Жуковского, а в искупление этого, пусть и выдуманного, греха она клялась оставить своих детей и уйти в монастырь. Протасова отвечала: «Дуняша, милый друг, ты меня ужасаешь: что это за предложение ты мне делаешь? Ты все забыла: Бога, детей, Машу, твои должности, о себе я уже не говорю; ты ни о чем не думаешь, кроме страсти Василья Андреевича, и для удовлетворения ее ты все бросаешь». И сама притворно стала угрожать тем же: «Я пойду в монастырь точно… Любовь моя к Василию Андреевичу так чиста, я… видела и в нем к себе истинную любовь брата, а это были все одни искания для получения Машиной руки».

Жуковский не мог оставаться на одном месте – он поехал в Чернь, останавливаясь на постоялых дворах, никуда не спеша. «Я теперь скитаюсь, как Каин с кровавым знаком на лбу, – писал он Тургеневу. – Если ничего не удастся, то надобно будет отсюда бежать, и все-все для меня переменится. Никакой план не представляется мне, и ни к какому не лежит сердце. Ведь это не будет план счастья, а только того, как бы дожить те годы, которые еще остались на мой удел. Самая печальная перспектива!»

Письмо к Авдотье Петровне из Черни еще мрачнее: «Теперешнее мое бытие для меня так тяжело, как самое ужасное бедствие. Для меня было бы величайшим наслаждением попасть в горячку, в чахотку или что-нибудь подобное».

Оставалась у Жуковского все-таки надежда на Воейкова. Он обещал после свадьбы усердно хлопотать за друга перед тещей. Несмотря на запрет, Жуковский пытался заезжать иногда в муратовский дом – то с Авдотьей Петровной, то с Плещеевым. Но Екатерина Афанасьевна держала Машу взаперти, а с Жуковским говорила сквозь зубы. Даже на милом лице Саши не находил Жуковский никакого особенного сочувствия (он понимал, что ей не до него, что у нее свадьба скоро…). «Легче быть одиноким в лесу с зверями, – думал Жуковский, – в тюрьме в цепях, нежели возле этой милой семьи, в которую хотел бы броситься и из которой тебя выбрасывают!»

Из-за безденежья свадьбу несколько раз откладывали. Наконец, Жуковский продал именьице свое в Холхе за 11 000 рублей и все отдал Екатерине Афанасьевне как приданое Светлане. И он к тому же нижайше благодарил Екатерину Афанасьевну за то, что она приняла его щедрый подарок. Вот так высоко себя ставила эта гордячка! Кроме того, по случаю свадьбы Жуковский посвятил Александре балладу «Светлана». И после этого за Сашей закрепилось навсегда второе романтическое имя – Светлана.

Уже в июне Жуковский вынужден был оставить свой дом в Холхе и свезти весь свой скарб в Мишенское. Да и к чему ему Холх, если после свадьбы Протасовы планировали последовать за молодоженами и уехать к месту службы Воейкова, в Дерпт. Бесприютно, безостановочно разъезжая по округе, бедный Жуковский разбил свою единственную коляску – она вся дребезжала, и оси не раз были поменяны…

Екатерина Афанасьевна все-таки смилостивилась после роскошного подарка Жуковского к свадьбе Саши и разрешила бездомному поэту пожить у них, в Муратово. Видеться с Машей наедине ему почти не удавалось. Но влюбленные нашли способ общения: они завели «синенькие книжки», тетрадки, писали в них письма-дневники и тайно пересылали друг другу. В этом им помогали слуги. Жуковский жалуется, что его одолевают «пустота в сердце, непривязанность к жизни, чувство усталости», что земная жизнь в последнее время для него «смерть заживо». Он говорит Маше, что она стала ему еще милее, еще святее и необходимее прежнего. «Я в последний месяц слишком испытал, что без тебя, без ободрительного о тебе воспоминания, без чистой к тебе привязанности я – ничто. Мы не