Поэт-романтик Василий Жуковский и его трагическая любовь - Полина Ребенина

остатка: «Ты пообещаешь мне много заниматься, Базиль, твои сочинения станут моей славой и моим счастьем… Если бы ты знал, сколько меня упрекала совесть за то бездействие, в котором ты жил до сих пор! Я не только причина всех твоих горестей, но даже и этого мучительного ничтожества, которое отымает у тебя будущее, не давая в настоящем ничего кроме слез. Итак, занятия! непременно занятия!»

Маша призывает его ехать в Петербург: «Я буду жить для тебя, и, верно, придет время, что буду жить и вместе, но теперь еще это невозможно… О Базиль! Что нас разлучит? Цель, желания, надежды, действия – одни! А какое счастье еще нас ожидает! Оно будет! Бог мне это говорит!» Призывы Маши пали на благодатную почву и пробудили Жуковского. В нем закипели планы: «Писать (и при этом правило – жить как пишешь, чтобы сочинения были не маска, а зеркало души и поступков)… Слава моя будет чистая и достойная моего ангела, моей Маши». Он смог погрузиться в работу и даже лозунг себе придумал: «Дух бодрый на дороге бед!»

…О, благотворный труд,

Души печальный целитель

И счастия животворитель!

Что пред тобой ничтожный суд

Толпы, в решениях пристрастной,

И ветреной и разногласной?

…Собою счастливый поэт,

Твори, будь тверд! их зданья ломки!

А за тебя дадут ответ

Необольстимые потомки.

В Долбине Жуковский написал послание к Воейкову – как бы в ответ на его только что написанную сатирическую поэму «Дом сумасшедших», где Воейков высмеял кого только мог – и славянофилов и карамзинистов. В этот «дом» он упрятал и Жуковского, и даже самого себя. Нападки Воейкова на адмирала Шишкова удивили Жуковского и Тургенева, ведь он выставлял себя его приверженцем. Еще в 1810 году Александр Тургенев писал Жуковскому: «Важный недостаток в Воейкове есть его привязанность и уважение к Шишкову, которого он почитает большим знатоком русского языка и тонким критиком».

Жуковский несчастлив, видит, что непреодолимые препятствия стоят на пути его мечтаний – семейной жизни с любимой Машей, и он заполняет душевную пустоту творчеством. «Жизнь без счастья кажется мне теперь чем-то священным, величественным», – писал он Воейкову. А в ноябре сообщает А. Тургеневу, что он «в стихах по уши», что «шутя-шутя написал пять баллад, да еще три в голове». И действительно, в октябре – ноябре 1815 года в Долбине он написал и перевел необыкновенно много стихотворений: «К самому себе», «К Тургеневу», «Добрый совет», «Библия», «Мотылек», шесть «Эпитафий», «Желание и наслаждение», два послания к Вяземскому и др.

Вид усадьбы А. П. Киреевской на село Долбино. Рисунок В. А. Жуковского

Эта осень оказалась настолько плодотворной, что Жуковский заподозрил в этом даже некий недобрый знак: «Я точно спешил писать, как будто бы кто-нибудь говорил мне, что это последний срок, что в будущем все пойдет хуже и хуже, и что мой стихотворный гений накануне паралича. Дай Бог, чтобы предчувствие обмануло!» Предчувствия очень мучили Жуковского в эту осень. Он заразил ими и верную подругу Авдотью Киреевскую.

«Помните, как вы, – вспоминала она позднее, – писали “Послание к царю”? Как уверены были, что не удастся его кончить? Помните ли “Эльвину и Эдвина”? Каким она нас страхом поразила? Вас как изобретателя, а меня за вами. Как мы не смели сообщить друг другу своей боязни… Помните ли “Валленштейна”? Помните Шиллерову историю о 30‑летней войне, и как суд неба, произнесенный над Густавом Адольфом, поразил вас? Милый друг! сколько раз мы делали себе химеры счастья и несчастья; сколько раз плакали и радовались над мечтами нашего воображения».

Однако среди мрачных предчувствий мелькнул и светлый луч надежды – путем переписки с Екатериной Афанасьевной Жуковский добился ее разрешения следовать за Воейковыми и Протасовыми в Дерпт. Однако она поставила жесткое условие – с этого времени Жуковский должен полностью пожертвовать своими чувствами к Маше и играть в их семье лишь роль ее брата и Машиного «отца»!

Жуковский был несказанно рад и этому, только бы оказаться опять рядышком с Машей. Он передал любимой дневник, где писал с восторгом: «Мы будем вместе; вместе! как мило это слово после двух горьких месяцев горькой мысли, что мы расстались». Далее он сообщает, что собирается написать «план нашей жизни (ангел, нашей!)», и действительно начал писать подробный план, который он назвал «план счастья»: «Первое – чтобы мы имели доверенность. Наша цель. Обхождение взаимное. Образ жизни семейный. Жизнь для других. Не иметь никакой посторонней цели». В этом плане он расписал все домашние дела и кто чем будет заведовать: например, Воейков – «лошади, овес, сено, дрова, люди»; Жуковский – «чистота в доме, библиотека, починки в доме». Составил общую смету всего расхода: на дом, отопление и освещение, на лошадей, на жалование и одежду людям… Кроме того, составил самое детальное расписание дня и руководство к тому, как себя вести, как создавать нужную обстановку – любви, дружбы, покоя для всех… Об отношениях своих с Машей он пишет: «Любить – значит теперь для нас иметь согласие в чувствах и мыслях, но помнить, что мы дали слово. С этим обещанием соглашать свои поступки. Отличие позволенного от непозволенного. Позволенное – все ласки сестры и брата… Довольствоваться тем, что мы не разлучены, что мы уверены друг в друге».

Жуковский перестал бунтовать и внешне смирился с тем, что не быть ему мужем Маши. Согласился на все требования Екатерины Афанасьевны: в протасовской семье он будет исполнять роль лишь ее «брата», а для Маши – роль «отца». И все ради того, чтобы иметь возможность жить снова с семьей Протасовых, с которой он давно слился в одно неразделимое целое. Приехав в Муратово, чтобы попрощаться с Протасовыми перед их скорым отъездом, он решил еще раз объясниться с Екатериной Афанасьевной и сообщил об этом Маше: «Сказав ей (Екатерине Афанасьевне) решительно, что я ей брат, мне должно быть им не на одних словах, не для того единственно, чтобы получить этим именем право быть вместе. Если я ей говорил искренно о моей к тебе привязанности, если об этом и писал, то для того, чтобы не носить маски – я хотел только свободы и доверенности. Это нас рознило с нею. Теперь, когда все, и самое чувство, пожертвовано, когда оно переменилось в другое лучшее, в нежнейшее, нас с нею ничто не будет рознить. Но, милый друг, я хочу, чтобы и ты была совершенно со мною согласна,