Поэт-романтик Василий Жуковский и его трагическая любовь - Полина Ребенина

чтобы была в этом мне и примером и подпорою; хочу знать и слышать твои мысли. Как прежде ты давала мне одним словом и бодрость, и подпору, так и теперь ты же мне дашь и всю нужную мне добродетель. Чего я желал? Быть счастливым с тобою! Из этого теперь должно выбросить только одно слово, чтобы все заменить. Пусть буду счастлив тобою! Право, для меня все равно – твое счастие или наше счастие. Поставь себе за правило все ограничить одной собою, поверь, что будешь тогда все делать и для меня. Моя привязанность к тебе теперь точно без примеси собственного и от этого она живее и лучше…» Маше было тяжело, она перестала понимать свою мать и ее железное упрямство. Но не понимала она до конца и Жуковского, который как будто отшатнулся, он теперь уже не ее нежный возлюбленный, а «дядя» или «отец». Она стала чувствовать себя одинокой. Сестра – замужем, мать – чужая! В ожидании скорого отъезда она продала свое фортепьяно, стоившее две тысячи рублей, и купила другое – за четыреста, а тысячу шестьсот раздала бедным крестьянам. «1600 рублей, – писала она Жуковскому в Долбино, – могут сделать совершенное благополучие пяти семейств, которые не имеют хлеба насущного». Она растила в муратовском доме трех мальчиков-сирот, занималась лечением крестьян и принялась изучать повивальное дело. Тихо-тихо, сторонясь ото всех, существовала она в родном доме, одиноко бродила в парке. Она предчувствовала, что жизнь ее погублена, но Жуковского по-прежнему старалась ободрять, призывая его к «занятиям». И он, захваченный своими планами, своей работой, своим несчастьем, не всегда мог представить себе всю глубину Машиных переживаний.

Жуковский засыпал любимую новыми стихами. Она переписывала их для себя. В трагических балладах «Алина и Альсим», «Эльвина и Эдвин» и «Эолова арфа» было много от его собственной жизни, а значит и от жизни Маши. Невзирая на то, что две первые баллады переводные. Поэзия Жуковского еще более роднила души бедных влюбленных.

«Эолову арфу» Маша выучила наизусть. Эта грустная, прихотливо-музыкальная поэма захватила всю ее душу: сколько в ней красоты, чистого чувства, горькой правды, которая ведома только ей и Жуковскому! Маша повторяла про себя строфы баллады, и каждый раз они приводили ее в трепет: почти не верилось, чтобы слова так могли выразить муку души, так глубоко проникнуть в трагедию идеальной любви, так тонко передать слитые воедино тоску и счастье… А рассказывал в этой поэме Жуковский грустную историю царской дочери Минваны и бедного певца:

…Что в славе и сане?

Любовь – мой высокий, мой царский венец.

О милый, Минване

Всех витязей краше смиренный певец,

Зачем же уныло

На радость глядеть?

Все близко, что мило;

Оставим годам за годами лететь.

Минутная сладость

Веселого вместе, помедли, постой;

Кто скажет, что радость

Навек не умчится с грядущей зарей!

Проглянет денница —

Блаженству конец;

Опять ты царица,

Опять я ничтожный и бедный певец…

В Долбине Жуковский начал большое стихотворение «Певец в Кремле». «Певец во стане, – писал он Тургеневу, – предсказавший победы, должен их воспеть; и где же лучше, как не на кремлевских развалинах». Он писал его в Долбине, в Черни и потом заканчивал в Москве. Эта вещь продвигалась с трудом, он никак не мог найти верный тон. Жуковский намеревался закончить его в Дерпте. Воейков все просил отсрочек у начальства, наконец отъезд был назначен на январь 1815 года. И тут новый удар свалился на Жуковского – Екатерина Афанасьевна вдруг запретила ему ехать с ними в Дерпт. Он послал ей письмо, в котором просил объяснения. «Мы говорили, – сообщает он Маше, – этот разговор можно назвать холодным толкованием в прозе того, что написано с жаром в стихах. Смысл тот же, да чувства нет. Она мне сказала, чтоб я до июля остался в Петербурге – потом увидит. Одним словом, той сестры нет для меня, которой я желаю и которая бы сделала мое счастие. Еще она сказала: дай время мне опять сблизиться с Машей; ты нас совсем разлучил. Признаюсь, против этого нет возраженья, и если это так, то мне нет оправдания; к я поступаю, как эгоист, желая с вами остаться!».

Протасовы и Воейковы готовились к отъезду, но бедный Жуковский не знал даже дня их отбытия. Чтобы не упустить, может быть, последней возможности разговора с Екатериной Афанасьевной, он в середине января 1815 года выехал в Москву, надеясь встретиться с ними там, на полпути к Дерпту. «Покрытая пожарным прахом» Москва как бы отвечала своим видом состоянию его души. «Теперь пишу из священной нашей столицы, покрытой прахом славы, – писал он Тургеневу, – в которую я въехал с гордостью русского и с каким-то особенным чувством, мне одному принадлежащим, как певцу ее величия».

Он остановился у Карамзина на Малой Дмитровке, дожидаясь приезда родного семейства. И вот они приехали: Екатерина Афанасьевна – воплощенная суровость, Воейков – самоуверенность. А Маша покашливала и старалась скрыть грусть. В отчаянии Жуковский пишет Тургеневу: «Каждая минута напоминает мне только о том, чего я лишен, и нет никакого вознаграждения… Мы не можем подойти друг к другу свободно… Теперь вопрос: что же будет с нами, – с нею и со мной? Дойти ко гробу дорогою печали. Более ничего!»

В конце января все они уехали в Дерпт. Жуковскому было милостиво велено «ждать». Но чего? И куда вообще деваться? Он был в растерянности. Остаться в Москве? Ехать в Петербург? Первого февраля он сообщил Тургеневу, что проживет еще «дней десять» в Москве, а четвертого марта: «Еду прямо в Дерпт, где пробуду сколько возможно менее, потом – в Петербург».

Удивительно разнилась судьба Воейкова и Жуковского. Воейков получил кафедру, уезжал в Дерпт с молодой и блистательной женой. Все ему удавалось. В семье, которую Жуковский полагал своей, именно Воейков теперь считался божком, в Дерпте должен был основать прочное и устроенное гнездо.

Жуковский отвергнут и отброшен презрительно, не без унизительности. Временами ему запрещается даже бывать в доме, который для него все. Близкие его уезжают в Дерпт. А ведь он свое единственное собственное жилище в Хорхе для них продал. Отнята надежда на брак и на счастье, он бездомен. Единственное, куда он может приклонить главу, это в Долбино, к кузине Авдотье Петровне Киреевской. Он разбит по всей линии.

Воейков – завоеватель, Жуковский – побежденный. Разительное отличие этих двух характеров: в то время как Воейков – амбициозный