Поэт-романтик Василий Жуковский и его трагическая любовь - Полина Ребенина

можем быть вместе. Но одна кровля, одно небо – разве не одно и то же. Главное – наше сердце, кто его переменит». О том же пишет он и долбинским подругам – Авдотье и Анне: «Теперь поддерживает меня мысль, что я уже ни от кого и ни от чего независим. Тетушка не дает мне ничего, ни отнять ничего не может. Разве мы с Машей ни на одной земле и не под одним отеческим правлением? Разве не можем друг для друга жить и иметь всегда в виду друг друга?.. А будущее все еще наше… От нее единственно зависит дать мне еще много счастья. Она одна может заставить меня или уважать жизнь, или ее презирать…» Маша ободряет его, любовь не должна его угнетать, он должен следовать своему призванию и писать: «Я даже желала бы, чтобы ты меня любил менее». И Жуковский, наконец, откликается на ее попытки поддержать его: «Даю тебе слово, что убийственная безнадежность ко мне уже не возвратится… Прошу от тебя только одного: будь мне примером и верным товарищем в этой твердости… Будь моим утешителем, хранителем, спутником жизни!»

Незадолго до свадьбы Протасовы поехали в Троицкое. Жуковский тайно, отставая на несколько станций, следовал за ними. «Я еду по вашим следам, – писал он в тетрадке для Маши. – Остановился в Куликовке в семнадцати верстах от Орла, там, где вы ночевали в последний раз. Сижу на том месте, где ты сидела, мой милый друг, и воображаю тебя. Хозяйка мне рассказывала об вас, и я уверил ее, что я – жених». 9 июля в Котовке, у Павла Ивановича Протасова, он узнал, что Маша хворала, когда была здесь. «Ты опять больна и опять начинаешь скрываться! – упрекает ее Жуковский. – Ты только хочешь носить маску любви ко мне – не сердись за это выражение! Где же любовь, когда нет никакой заботы о себе».

Друг, Петр Вяземский, в это время пишет А. Тургеневу: «Наш Жуковский погибает… Образумится ли он когда-нибудь…»

О Екатерине Афанасьевне Жуковский пишет: «Наше несчастье для нее не существует. Иначе могла ли бы она иметь дух с такою холодностью, с таким пренебрежением шутить на счет нашей привязанности, которую называет страстью и хочет представить смешною и странною; а нас – какими-то романическими героями». Маша о ней же: «Базиль, как мы счастливы в сравнении с нею!.. Она слишком чувствует сама, что она не права; доказательства ей не нужны, признаться ей тяжело… Я боюсь за ее здоровье». Екатерина Афанасьевна в это время начала страдать мигренью – тяжелыми приступами головной боли. Свадьба Саши с Воейковым состоялась 14 июля 1814 года в Подзаваловской церкви. В тот же день, 14 июля, Жуковский сообщает Маше: «Сейчас говорили мы с Воейковым, обнялись, плакали и дали друг другу слово в братстве от сердца. Друг мой, будь с ним искренна… Я просил Воейкова, как друга, как брата, быть твоим помощником, твоим утешителем. Нет, он не обманет меня».

Однако после свадьбы Воейков стал меняться на глазах, его вспыльчивый неровный характер опять взял верх. Жуковский писал Маше: «Моя последняя надежда была на Воейкова. Милый друг, эта надежда пустая: он не имеет довольно постоянства, чтобы держаться одной и той же мысли… Я не сомневаюсь в его дружбе, но теперешний тон его со мною не похож на прежний… Мы с ним живем под одной кровлею и как будто не знаем друг друга».

Тридцатого августа, в день своих именин, Воейков позволил себе грубую бестактную выходку против Жуковского. Никто из Протасовых за него не вступился. Екатерина Афанасьевна и Саша всячески старались выказывать свою любовь и преданность Воейкову, ну, а подневольная Маша права ни на что не имела. Оскорбленный Жуковский покинул Муратово и написал Екатерине Афанасьевне: «Привязанность мою к Маше сохраню вечно: она для меня необходима; она всегда будет моим лучшим и самым благодетельным для меня чувством. Эта привязанность даст мне силу и бодрость пользоваться жизнью. С нею найду еще много хорошего в жизни… Я не мог с вами проститься. Это было бы тяжело. С вами, быть может, и скоро увижусь, но с вашею семьею, с Муратовой, с моим настоящим отечеством, – расстаюсь навсегда!»

В начале сентября 1814 года Жуковский уехал в Долбино к преданному другу Авдотье Петровне Киреевской. Сталкиваясь раз за разом с пренебрежением и холодностью со стороны матери Протасовой, видя, что жениться на Маше ему, по всей видимости, никогда не удастся, стал менять Жуковский взгляды относительно будущего. Он уже не мечтал о личном счастье, а стал думать о славе. «Слава теперь для меня – имя святое. Хочу писать к царю – предмет великий, и я чувствую, и я чувствую, что теперь душа моя ближе ко всему высокому… Жизнь без счастья кажется мне теперь чем-то священным и величественным…» В это время он написал свое известное стихотворение «Послание императору Александру». Это послание и подготовило его путь к службе при дворе, к тому поприщу, которого он достиг через несколько лет. Он отправил свою рукопись к Александру Тургеневу и тот прочитал ее 30 декабря 1814 года императрице Марии Федоровне. При этом присутствовали великие князья Николай и Михаил, а также некоторые придворные. Они не могли сдержать восхищения: «Прекрасно, превосходно!» Императрица распорядилась сделать великолепное издание этого стихотворения в пользу Жуковского и пожелала, чтобы он непременно сам приехал в С-Петербург. В этом же настроении написал Жуковский известный народный гимн.

Разлука с любимой

С сентября 1814 года, оскорбленный унизительным с ним обращением у Протасовых, Жуковский живет у Авдотьи Киреевской в Долбино. Ему предоставили две комнатки, в которых он обустроился по своему вкусу. Кабинет вскоре принял аккуратный, ухоженный вид. Каждая вещь, как и всегда у Жуковского, находилась строго на своем месте. В шкафах выстроились его книги; на стол легли толстые тетради для записей… Над бюро он повесил портрет Маши, им же нарисованный. В шкафу – прядь ее волос. Это Авдотья Петровна пожертвовала часть из тех, что ей когда-то подарила Маша. В ответ на жалобы Жуковского по поводу предстоящей разлуки – отъезда Протасовых с Воейковыми в Дерпт – Маша пишет: «Базиль! Ты слишком огорчаешься разлукой! Скажи, много ли ты имеешь утешения теперь, будучи вместе?» Маша переживает, что из-за любовных огорчений руки у поэта опускаются и стихи не пишутся. Она надеялась, что теперь все будет по-другому. Он в Долбино, свободен и одинок – все для поэзии. Она призывает поэта посвятить себя творчеству без