Поэт-романтик Василий Жуковский и его трагическая любовь - Полина Ребенина

войны поехал путешествовать по югу России и на Кавказ, добрался до Царских Колодцев – русской крепости в Кахетии, места, где на любой из горных троп подстерегает путешественника смертельная опасность… Жуковский с удовольствием слушал его рассказы о Кавказе и отозвался в стихах:

Ты зрел, как Терек в быстром беге

Меж виноградников шумел…

Воейков стал помогать Екатерине Афанасьевне в хозяйственных делах, раза два даже съездил куда-то с ее поручениями – словом, поставил себя так, что стал чуть ли не первым для нее другом и советчиком. Оглядевшись, он понял все: что Маша и Жуковский влюблены друг в друга и что Екатерина Афанасьевна категорически против их брака. Невольно увлекся он юной, красивой и жизнерадостной восемнадцатилетней Сашей. Стал ухаживать за ней, играть с ней в шахматы, писать стихи в альбом…

Протасовы читали «Вестник Европы» и были знакомы с напечатанными там сатирами и посланиями Воейкова к Сперанскому, Мерзлякову, Жуковскому, Кутузову, а также прочли его переводы сочинений Вольтера в четырех томах, изданные в 1809 году («История царствования Людовика XIV» и другие сочинения).

Вскоре он посватался и получил согласие Екатерины Афанасьевны на брак с Сашей. Очевидно для высокородной Протасовой играло огромное значение происхождение жениха. И для выходца из старинного дворянского рода Воейкова никаких препятствий не оказалось. В то же время сын пленной турчанки Жуковский, да еще и дальний родственник, никаких шансов на брак с ее дочерью не имел.

Воля матери была для Саши священна, да и сестра Маша, как и Жуковский, считали Воейкова достойной партией. Позднее Жуковский винил себя за это, ведь он искренно, глубоко любил Светлану и толкал ее на несчастный шаг. Он понял свою ошибку слишком поздно и впоследствии глубоко каялся. Со своим голубым туманом в глазах он и накануне свадьбы мог еще обнимать Воейкова, целовать его, плакать, давать «слово в братстве». Братство! Все тургеневско-кайсаровское еще владело им, сладостные слова о дружбе мешали видеть. Ну, а Маша на все смотрела глазами Базиля.

Поначалу Воейков Саше совершенно не понравился, внешность у него была далеко не романтическая. Но постепенно она успокоилась и стала искать в женихе достоинств.

Жуковскому же Воейков обещал быть ходатаем за их с Машей брак перед Екатериной Афанасьевной. Но хлопоты эти, как говорил он Жуковскому, он считал неудобным начинать до своей женитьбы…

В январе 1814 года Воейков уезжал в Петербург, там решался вопрос о назначении его профессором русской словесности в Дерпт. Перед отъездом он написал Екатерине Афанасьевне стихотворение:

…О, радость полная превыше бед моих!

Я поспешал сюда в объятья только брата,

И что же? – Я нашел твой дом семьей родных!

И месяц радостей за год скорбей заплата!

И быстро по цветам сей месяц пробежал

В неизмеримую пучину лет и веков!

И своенравный рок стезю мне указал

Из мира ангелов в мир низкий человеков…

Удел мой – находить в сем мире и терять,

И чаще грустью смех, чем смехом грусть сменять.

Простите, милые! В какой бы край судьбами

Отброшен ни был я – всё буду сердцем с вами!

К вам, к вам, под тихий кров, растерзанной душой!..

Рассеешься ли ты, тумана мрак ужасный?

Приветный солнца луч блеснет ли надо мной?

Дождусь ли я тебя, возврата день прекрасный?

И скоро ль положу дорожный посох свой?..

Жуковскому кажутся странными хлопоты Воейкова о профессорском месте. Если Воейков полюбил, так на что ему Дерпт, профессорство… – сиди в милом Муратове, предавайся любви, счастью. Так бы несомненно поступил сам Жуковский…

Вот он пишет ему в Петербург: «Твои дела идут хорошо: говорят о тебе как о своем, списывают твои стихи в несколько рук». «Ради Бога, скажи мне, на что может быть тебе нужно теперь твое профессорство? Это имело бы еще смысл, если б надежда на брак рухнула. Но как раз все обратно. Неужели такая радость сидеть в Дерпте на службе и дожидаться надворного советника, когда ждет любовь?»

Жуковский в письме называет Воейкова «брат», мечтает о каком-то идеальном содружестве – сожитии с тем же Воейковым. Очевидно, мечтает, что оба уже женаты на сестрах – будут вместе трудиться, давать себе и другим счастье в любви, тишине и возвышенной жизни. На горизонте друзья – Вяземский, Батюшков, Уваров, Плещеев, Тургенев. «Министрами просвещения в нашей республике пусть будет Карамзин и Дмитриев и папою нашим Филарет».

У Воейкова, жениха и полупрофессора, будущего язвительного и беспощадного сочинителя «Дома сумасшедших», такие письма скорее всего вызывали насмешку. «Полоумный Жуковский!» Но вот он, Воейков, вовсе не такой, отлично знает, чего хочет, и своего всегда добивается.

Свадьба Саши Протасовой

Жуковский готовился к новому разговору с Екатериной Афанасьевной. Он думал о тех способах, которыми можно было бы добиться ее разрешения на брак с Машей. Случай навел его на одну удачную мысль… Екатерина Афанасьевна восторгалась Иваном Владимировичем Лопухиным, только и твердила о его благородной и честнейшей душе. Он был для нее несомненным высоким авторитетом! И. В. Лопухин – это русский философ, публицист, мемуарист, издатель, с 1807 года действительный тайный советник, сенатор. Так случилось, что он крестил в Орле новорожденного ребенка – кого-то из рода Протасовых. А после этого навестил в Муратове Екатерину Афанасьевну и произвел на нее неизгладимое впечатление.

И вот Жуковский зимой 1814 года решил сделать визит в Савинское к Лопухину, чтобы заручиться его поддержкой. Он рассказал о своей любви к Маше и попросил его быть посредником, поговорить с Екатериной Афанасьевной, чтобы получить ее разрешение на женитьбу. Лопухин пообещал написать Протасовой и уговорить её дать согласие на брак.

Жуковский вновь воспрянул душой. Он восторженно писал: «15 февраля был для меня день счастья и восхитительной надежды. Я поехал в этот день из Муратова с тем, чтобы увидеться с Иваном Владимировичем… Я ехал с веселыми мыслями. Более нежели когда-нибудь мне весело было смотреть на ясное небо, которое было так же прекрасно, как надежда, которою в ту минуту украшалось мое будущее… Я не обманулся. Иван Владимирович, которому я открыл свои обстоятельства, одобрил меня. При моем отъезде от него он меня благословил. Дни, проведенные у него, только что утвердили меня в том расположении, с каким я к нему поехал. С нетерпением жду той минуты, в которую счастье даст мне новую жизнь».

Жуковский, убежденный, что «благословение» Лопухиным