Поэт-романтик Василий Жуковский и его трагическая любовь - Полина Ребенина

Жуковского приглашали в Гатчину, в Царское Село. Все ожидали выхода в свет его сочинений. В эти годы он был любимейшим поэтом молодежи. Но столичная суета его не привлекала, и он собирался уехать на родину. «В начале весны, – пишет он Вяземскому, – проездом через Москву заеду в Остафьево и, вероятно, вместе проведем месяц в деревне, подле нашего Ливия… Потом переселюсь опять на свою родину, чтобы совершенно посвятить себя своей музе и только изредка делать набеги на Петербург».

Мысль о родине, о родном убежище давала крепость его душе. Он убеждал себя смириться с жизнью без счастья, и в это время окончательно сложилось его отношение к жизни, к своей судьбе. Он сумел породнить трагедию с «тишиной» души, слезы отчаяния с добрейшей улыбкой хорошего, отзывчивого человека; холодную отчужденность от всего шумного, общественного – с веселым компанейством при самом непринужденном, естественном поведении на людях. Он искал заменитель счастья везде, во всем добром, в том числе и в настоящей поэзии. «Поэзия есть добродетель, – пишет он Вяземскому в сентябре того же 1815 года, – следовательно, счастье! Наслаждение, какое чувствует прекрасная душа, производя прекрасное в поэзии, можно только сравнить с чувством доброго дела, и то и другое нас возвышает, нас дружит с собою и делает друзьями со всем, что вокруг нас!»

Портрет князя П. А. Вяземского. Художник К. Я. Рейхель

Осенью в Царском Селе Жуковский нередко встречал прогуливающихся учеников лицея, который помещался в дворцовом флигеле. Юноши смеялись, подтрунивали, подталкивали друг друга. Жуковский вспоминал талантливого племянника Василия Пушкина Александра. Его ода «Воспоминания в Царском Селе», напечатанная в «Российском музеуме», поразила и его и Батюшкова. Батюшков писал Вяземскому: «Его “Воспоминания” вскружили нам голову с Жуковским. Какая сила, точность в выражении, какая твердая и мастерская кисть в картинах». Жуковский заметил и другие стихи Пушкина – «К другу стихотворцу», «Кольна. Подражание Оссиану», напечатанные в «Вестнике Европы», в «Российском музеуме» и «Сыне Отечества». Еще не познакомившись, он уже полюбил этого юношу, чувствовал некое родство с ним, тревожился о его будущем.

Веселая галиматья и внутренняя тоска

Дня через два по приезде Жуковского в Петербург приближенный императрицы Ю. А. Нелединский уведомил его, что им предстоит вместе ехать в Павловск к государыне Марии Федоровне. «Я отправился туда один 4‑го числа поутру, – пишет Жуковский, – и пробыл там 3 дня, обедал и ужинал у царицы, и возвратился с сердечной к ней привязанностью, с самым приятным воспоминанием ласки необыкновенной». Он читал свои баллады попеременно с Нелединским в присутствии великих князей и некоторых придворных. Царедворцам стихи Жуковского очень понравились. «Но то что было для меня особенно приятно, есть чувство благодарности за самое трогательное внимание, за добродушную ласку… Эта благодарность навсегда останется в душе моей». Жуковский мог бы просить помощи и содействия императрицы по вопросу его бракосочетания с Машей, но считал это непорядочным: «Государыня знает обо мне, но я к этому способу не прибегну. Никакой власти не должно требовать, кроме власти убеждения. Если сердце тетушки молчит, то чем его говорить заставишь?.. Что ей надобно, то ей и мило, хотя бы оно было и отвратительно, я этому видел примеры… Все в ее власти, все ей легко, и несмотря на это, все у нас взято…» Поэт был назначен чтецом у императрицы Марии Федоровны. В то время лучшие пииты считали за высокую честь присутствовать на ее литературных вечерах. Но несмотря на милостивый прием у государыни, о своем состоянии души Жуковский писал Киреевской: «Мое теперь – хуже прежнего. Здешняя жизнь мне тяжела, и я не знаю, когда отсюда вырвусь. Все, меня окружающее, ничтожно, или я сам ничто, потому что у меня ни к чему не лежит сердце, и рука не подымается взяться за перо, чтоб описывать то, что мне как чужое. И воображение побледнело, поэзия от меня отворотилась. Не знаю, когда она опять на меня взглянет. Думаю, что она бродит теперь или около Васьковской горы, или у Гремячего, или же в какой-нибудь долбинской роще, несмотря на снег и холод. Когда-то я начну ее там отыскивать? А здесь она откликается редко, да и то осиплым голосом».

Портрет вдовствующей императрицы Марии Фёдоровны. Художник Дж. Доу

Авдотья Петровна писала Жуковскому в ответ в письме из Долбина от 23 ноября 1815 года: «Милый брат! Милый друг! Бесценное письмо ваше оживило меня, хотя в нем нет ничего оживительного, – те же желания не того, что у нас есть, та же непривязанность к настоящему, та же пустота, скука, которые до вашей милой души не должны бы сметь дотронуться, – но этот почерк, этот голос дружбы, который слышен и в скуке, и в пустоте, и в шуме, – и возможность счастья невольно воскресла! Авось!.. Бросьте все, милый брат! Приезжайте сюда, ваше место здесь свято!.. Ваши рощи, ваша милая Поэзия, ваша прелестная свобода, тишина, вдохновение и верные сердца ваших друзей, здесь все цело, все живет, все вечно! Что это за состояние, для которого вам надобно служить? Что это значит: чем жить? Это и глупо и обидно! Забыли вы, что я хотела все свое продать, бросить, чтобы с вами в 14 году ехать в Швейцарию? Разве вы не знаете, что у нас, слава Богу, есть чем жить… что и тогда бы было, когда б я сама для жизни своими руками работала, и тогда бы вы могли жить со всеми прихотьми, каких бы вам угодно было! А когда бы вы здесь были с нами, я была бы вашим богатством богата; милый друг, неужели мне сказывать вам, что такое для меня любить вас?» Между тем осенью 1815 года в петербургском театре шла новая комедия Шаховского «Урок кокеткам, или Липецкие воды». Приятели Жуковского решили пойти посмотреть. Они взяли шесть кресел в третьем ряду партера. Князь А. А. Шаховской был известен как даровитый драматург. Он был убежденный «старовер» в литературе, член шишковской «Беседы любителей русского слова» и потому остроумие свое оттачивал нередко на приверженцах «нового слога», карамзинистах.

Комедия оказалась остроумной, талантливой, да и актеры играли великолепно. Когда на сцене появился один из персонажей – стихотворец Фиалкин, – всем стало ясно, что автор имел в виду Жуковского. Фиалкин говорил цитатами из его баллад, он был «чувствительный поэт», «слезливо» поющий «нежным голосом под тихий строй гитары». В графе Ольгине слышались