Поэт-романтик Василий Жуковский и его трагическая любовь - Полина Ребенина

Мойера все единодушно хвалили за прекрасную душу. Он был профессор хирургии Дерптского университета, пианист-виртуоз, даже знакомый с Бетховеном. Еще в сентябре Маша писала о нем Киреевской: «Милый, добрый, благородный Мойер… Он положил себе за правило забывать или не думать о себе там, где дело идет о пользе ближнего, и жертвовать всем другому. И это не слова, а дело… Клиник университетский у него на руках – но как там нельзя содержать беспрестанно более 5 человек, то Мойер нанимает большой дом, куда привозит себе безруких и безногих и лечит на свой счет». Мойер был при Сашиных родинах, а Екатерину Афанасьевну «не вылечил, а спас от ужасной лихорадки», как пишет Маша. Он взялся «с добродушием и простотой» лечить и ее.

Жуковский доверял Мойеру и откровенно рассуждал с ним о своих отношениях к разным лицам родного ему семейства. Жуковский считал его человеком, на которого можно было положиться, как на надежную опору. Но оказалось все совсем не так, как надеялся Жуковский. Мойер подошел слишком близко к семье Протасовых и получил от них полную доверенность. Он снова посватался и теперь почувствовал, что отказа не получит.

Мойер происходил из семьи бывшего ревельского суперинтенданта. Он посвятил три года (1803–1805) изучению богословия в Дерпте, а по окончании этого курса отправился в чужие края для изучения медицины. Шесть лет провел он там с этой целью, преимущественно в Павии, где подружился с знаменитым профессором хирургии Скарпою, и в Вене, где посещал практические заведения под руководством хирурга Руста и офтальмолога Бэра. Кроме того, будучи хорошим пианистом, он довольно коротко познакомился в Вене с Бетховеном. Возвратившись на родину, Мойер в 1812 году заведовал хирургическим отделением военных госпиталей, сначала в Риге, потом при университетской клинике в Дерпте, и в 1815 году выбран здесь был профессором хирургии. Он пользовался в Дерпте большим уважением не только сослуживцев, но и общества, и привлекал всех образованностью и серьезным своим характером. Человеком он был сдержанным, не очень общительным, принадлежал к какой-то масонской ложе. Даже сделался в Дерпте главою всех приверженцев масонских идей. После увольнения Клингера от должности попечителя Дерптского университета (в 1817 году) Мойер остался профессором и впоследствии был выбран ректором университета.

Такая личность, по отъезде Жуковского, могла своим спокойным и решительным характером усмирить все распри в доме Протасовых. Мать и дочери искренне уважали его, а зятю было как-то неловко при таком домашнем друге; он стал нередко уезжать из Дерпта и наконец отпросился на службу в Петербург.

Удостоверясь в дружеском расположении Протасовых к себе, Мойер пожелал упрочить эти отношения родственным союзом: он посватался за Марию Андреевну Протасову. Екатерина Афанасьевна благосклонно приняла его предложение, а дочь попросила несколько времени на размышление; она написала к Жуковскому и просила его совета. Это-то письмо и грянуло как гром среди ясного неба на голову поэта и потрясло до оснований все его надежды и намерения!

Жизнь Маши в семье Воейкова была нелегкой. С Жуковским она была разлучена и убеждена, что согласия матери они никогда не получат. Воейков же требовал отказать Мойеру, перехватывал его письма, брал с нее клятвы, что она без его разрешения не выйдет замуж. Он давал понять, что действует в интересах Жуковского. Он периодически принимался пить и в состоянии опьянения устраивать безобразные сцены. Лекции в университете он читал неважно, чувствовал, что студентам из немцев был его предмет малоинтересен. В городе стали смотреть на него с насмешкой; авторитет его пал настолько, что хоть беги из Дерпта… Озлобившись, он все чаще устраивал дома неистовые пьяные скандалы.

Раньше Мойеру отказали. Теперь положение иное. С одной стороны – Жуковский произвел из Петербурга последнюю попытку воздействовать на Екатерину Афанасьевну: по его просьбе Павел Протасов написал вдове своего брата, Екатерине Афанасьевне, еще одно письмо, все о той же возможности брака Жуковского. Похоже, что именно это письмо и ускорило события в Дерпте, всех растревожило. Затем положение Маши из-за Воейкова становилось невыносимым. «После ужина он опять пьян, грозит убить Мойера, маменьку и зарезаться… Если бы Жуковский и Кавелин могли бы видеть один из этих ужасных вечеров, они бы сжалились над нами», – писала Маша в своем дневнике.

Мойера он грозится убить потому, что Екатерина Афанасьевна и Маша решили на этот раз Мойеру не отказывать. Произошло это в отсутствие Воейкова – он уезжал в Петербург по делам к Жуковскому и Кавелину. И вдруг по возвращении оказалось, что Мойер – уже жених Маши. До Маши-то Воейкову дела мало, но как так решили без него, без главы семьи? Да и зачем ему еще новый соперник в семье, и во всяком случае, полный защитник Маши; с г-жой Мойер не станешь уж так обращаться, как с безответной Машей Протасовой.

Маша совсем не имела к Мойеру чувства, как к Жуковскому, – видимо, просто он расположил ее к себе качествами бесспорными. И не ее одну, всех располагал. В Дерпте пользовался отличной славой. Достаточно ли этого для брака, другой вопрос. Но Маша явно была в безвыходном положении: или продолжать мучительную жизнь при Воейкове, на замужество с Жуковским не рассчитывая, или все резко переломить. В своей тишине, в слезах смиренных приняла она решение, похожее на самозаклание. Она ведь вообще была из породы агнцев. «Мой милый, бесценный друг… Я не закрываю глаза на то, чем жертвую, поступая таким образом». А вот главное, что этим она дает счастье матери и еще доставит ей «двух друзей».

По мнению одного из лучших биографов Жуковского, Бориса Зайцева, в этом поступке видна истинная ученица поэта. То же у нее отстранение от «себя», самопожертвование, согласие на жизнь «без счастья». Будто и не из сильных, но когда надо вкусить горечь, силы находятся. Чтобы примирить всех, чтобы «маменьке» было покойнее, для этого и ломать жизнь.

В ответ на просьбу Маши приехать в Дерпт Жуковский пишет: «Что ж будет пользы в моем приезде! Я не поеду за тем, чтобы непременно сказать да; но за тем, чтобы узнать твои мысли, узнать, что делается в твоем сердце! И я чувствую, что мой приезд так же был бы нужен для меня, как и для тебя!.. Если тебе нужно, чтобы я приехал, то надобно, чтобы маменька решилась поступать со мною как сестра и чтобы ты решилась сказать мне все».

В середине января он едет в Дерпт, это был день сомнений, мучений и слез отчаяния.