Поэт-романтик Василий Жуковский и его трагическая любовь - Полина Ребенина

В марте состоялось еще одно из самых веселых заседаний: прием в общество «Его превосходительства гения Арзамаса Вот» – Василия Львовича Пушкина. Присутствовали: Светлана, Кассандра, Чу, Эолова Арфа, Асмодей, Ивиков журавль, Громобой и Резвый Кот (Северин). «Его превосходительство облекли в страннический хитон, дали ему костылек постоянства в правую руку, препоясали вервием союза, коего узел сходился на самом пупе в знак сосредоточения любви в едином фокусе… И его превосходительство с гордостию гуся потек в путь испытания», – писал в протоколе Жуковский. Каждое испытание сопровождалось речью одного из арзамасцев. Как и Вяземский, был Василий Львович завален кучей шуб и терпеливо прел под ними, пока Светлана читала «речь члену Вот, лежащему под шубами».

В конце церемонии последовала благодарственной речь Вота. Традиционный гусь, который готовился к каждому заседанию, удался на славу – румян, душист… Жуковский торжественно провозгласил привилегию Вота – унести с собой недоеденную половину гуся…

Удивительно, как в душе Жуковского уживались внутренний трагизм и внешняя бравада. Душа плакала, а лицо улыбалось. Но, наверное, так ему было легче все происходящее пережить. Это лежало в основе его характера – покорность воле Провидения… «Смейся паяц над разбитой любовью» – как в опере Леонкавалло. Ведь известна истина – не показывай своего горя, а смейся наперекор судьбе, и станет на душе легче.

Сочинения Жуковского вышли в свет, слава его упрочилась. В начале XIX века он стал самым известным российским поэтом. Талантливый художник Орест Кипренский в 1816 году написал его портрет (см. стр 6). Это знаменитый портрет, в котором виден его внутренний мир, мир поэта-лирика и романтика. Вместе с тем многие, даже его друзья, считали его сочинения, весь этот лирический и балладный мир, неким началом и обещанием будущих шедевров. Да, гений! – говорили все, – и вещи есть гениальные! Но где же огромное, достойное России и гения Жуковского национальное эпическое полотно? По-новому перепевались старые, давно известные попреки.

Портрет В. А. Жуковского. Рис А. А. Воейковой. 1820 г.

Александр Тургенев: «Баллады хороши, но возьмись за настоящий род, тебя достойный: за большую поэму».

Петр Вяземский: «Поэмы! Ждем от тебя поэмы славной!»

Гнедич: «Рядом с Историей Карамзина должен бы расцвести твой поэтический эпос». «Все тебе прощу, если напишешь поэму или что-нибудь достойное твоего таланта!» – несся вслед голос Батюшкова.

«Я его электризую как можно более и разъярю на поэму», – пишет Батюшков Вяземскому. «Мы ожидаем от тебя поэмы», – он же Жуковскому от лица всех друзей…

Жуковского обдавало холодом одиночества от этих криков. Не видел он себя создателем русского эпоса, несмотря на то что именно благодаря национальным мотивам прославилась его «Светлана».

«Не видят настоящего… – с обидой на друзей думал он. – Души моей не видят, словно очарована она волшебством».

В марте он опять возвратился в Дерпт, другого дома у него не было. Маша помолвлена, и Жуковский для нее, по мнению Екатерины Афанасьевны, опасности теперь не представлял. Там он живет, смиряется со всем происходящим и как будто совершенно отказывается от своего счастья. Здесь Жуковский сформулировал тезис, который принял и много раз потом повторял в своей жизни: «На свете много хорошего и без счастья».

В Дерпте Жуковский погрузился в дебри исторического самообразования. Он все-таки прислушался к голосу друзей и готовится к написанию русской эпической поэмы. В черновую тетрадь он заносит и свои размышления о литературе. «Оригинальность есть зрелость, произведенная собственною растительною силою… Быть национальным не значит писать так, как писали русские во времена Владимира; но – быть русским своего времени, питомцем прежних времен… Оригинальность нашей поэзии в истории. В ней материал; надобно угадать дух каждого времени и выразить его языком нынешним… Много занять из летописей. История Карамзина – большое усовершенствование прозы. Тою же дорогою должна идти и поэзия». Жуковский отметил даже, что не худо бы «собирать народные предания, сказки». Перечень тем из русской истории: «Игорь. Владимир. Александр Невский. Д. Донской. М. Черниговский. Годунов».

Жуковский стал думать и о русских сказках, мечтая гекзаметром обработать настоящий народный сюжет… Готов был бродить по деревням и записывать, но не в Дерпте же это делать, и не в Петербурге… И вот он пишет Анне Петровне Юшковой (сестре Авдотьи Петровны) в Мишенское: «Я давно придумал для вас всех работу, которая может быть для меня со временем полезной. Не можете ли вы собирать для меня русские сказки и русские предания: это значит заставлять себе рассказывать деревенских наших рассказчиков и записывать их россказни. Не смейтесь. Это – национальная поэзия, которая у нас пропадает, потому что никто не обращает на нее внимания. В сказках заключаются народные мнения; суеверные предания дают понятия о нравах их и степени просвещения, и о старине… записывать сказки – сколько можно теми словами, какими оне будут рассказаны».

Тогда же, в конце 1816 года, закончил Жуковский заброшенного было «Певца в Кремле». 6 ноября он писал Тургеневу: «Посылаю тебе “Певца”, милый друг, и благодарю за то, что ты принудил меня его кончить». Изданием «Певца в Кремле» отдельной брошюрой занялся Кавелин, – книжка вышла в конце того же года. В Москве Каченовский, по собственному почину, выбрал из «Вестника Европы» все прозаические переводы, сделанные Жуковским (в это число попали и переводы родных Жуковского), и выпустил в 1816 году три тома, готовя к следующему году еще два. Год в отношении изданий был для Жуковского плодотворен!

В декабре 1816 года Жуковский приехал из Дерпта в Петербург. 24 декабря явился на 16‑е заседание «Арзамаса». В своей речи он покаялся в том, что до сих пор не исполнил возложенной на него еще при первых заседаниях обязанности написать «Законы Арзамаса». «Почитаю беззаконие более для нас выгодным!» – говорил он. Он не хотел «порядка». Главное для него в обществе было – комедия, буффонада, хотя некоторые члены общества стали представлять себе «Арзамас» по-иному…

30 декабря 1816 года Жуковскому в результате хлопот А. Тургенева царем была назначена пожизненная пенсия. 6 января в доме Блудова Тургенев зачитал членам «Арзамаса» указ: «Взирая со вниманием на труды и дарования известного писателя, штабс-капитана Василия Жуковского, обогатившего нашу словесность отличными произведениями, из коих многие посвящены славе российского оружия, повелеваю, как в ознаменование моего к нему благоволения, так и для доставления нужной при его занятиях независимости состояния, производить ему в пенсион по четыре тысячи рублей в год из сумм государственного казначейства. Александр».

Арзамасцы закатили Жуковскому целый праздник. «Мой пенсион есть для меня происшествие счастливое, без