Поэт-романтик Василий Жуковский и его трагическая любовь - Полина Ребенина

Теперь он ощущает образ Маши покинувшим его навеки, как бы улетевшим на небеса. Идущая замуж за Мойера – это не совсем его Маша, чужая. И тут поэзия помогла выразить свои чувства. Нашел похожее у Гёте и высказался по-русски:

Кто слез на хлеб свой не ронял,

Кто близ одра, как близ могилы,

В ночи, бессонный, не рыдал, —

Тот вас не знает, вышни силы!..

Ему 33 года, возраст Христа. И вот едет он в Дерпт в холодный зимний вечер, и снежная метель бьется о стены повозки, и вспоминаются былые годы, где все еще было полно любви и надежды. В январе 1816 года он уже в Дерпте, чтобы вновь вблизи перестрадать, прикрываясь возвышенным прекраснодушием, и убедиться, что другого выхода нет. По свидетельству друга семьи Зейдлица, приехав в этот раз, он в Дерпте застрял, ведь никто его уже не прогонял. И с января 1816 года он почти два года безвыездно провел в Дерпте (за вычетом нескольких недель).

В Дерпт он приехал с твердым намерением, забыв совершенно себя, устроить для всех если не счастье, то спокойную жизнь. Приехав, он увидел тот раздрай, который устроил в семье после своего приезда из Петербурга «исправившийся» Воейков, давший клятвы Жуковскому! Он говорил, что хочет помочь Жуковскому, пугал всех дуэлью с Мойером, самоубийством, снова стал пить и скандалить. Мойер почти не мог подойти к Маше и передавал ей письма, как когда-то Жуковский. Маша чувствовала себя плохо и просила кузину Киреевскую приехать в Дерпт, поддержать ее.

Авдотья Петровна немедленно пустилась из Долбина в дорогу, но ей не повезло – при переезде через Оку сани вместе с пассажирами провалились под лед, она жестоко простудилась и вынуждена была остановиться в Козельске.

В письме от 19 февраля Жуковский подробно рассказывает ей обо всем, что в течение последнего месяца происходило в Дерпте. Он усмирил Воейкова, ведь, как он писал Киреевской, «в моих руках его репутация, его связи с прочими его друзьями, все это дает мне большую над ним силу». И жалел Машу: «Что за жизнь, которую она ведет! Нет свободы ни чувствовать, ни мыслить, ни действовать! Даже нет своего угла! Во всем тяжелая, убийственная неволя». В общем, хоть и было невыносимо больно, он со всем согласился!

Вид на Дерптский университет. Художник Г.-Ф. Шлатер

Для него это год страдания, он живет «под дамокловым мечом». Конечно, лучше Мойера не найти. Мойер – серьезный человек и любит Машу высокою, преданною любовью. Жуковский уже смирился, что Маша должна выйти не за него, а за другого, уж и другой этот не таков, каким был Красовский… – вопрос только в том, не вынуждено ли ее решение, и если оно свободно, то пусть пройдет хоть некоторый срок. А затем надо самому посмотреть.

Вот живут они трое, рядом – Мойер, Маша, Жуковский – в этом немецко-университетском Дерпте. Медленно, неотвратимо капля за каплей, день за днем уходит счастье Жуковского. В пышных и возвышенных словах, в призывах дружбы, мира, спокойствия – именно и уходит. Исчезают все построенные в его воображении воздушные замки. Теперь Екатерина Афанасьевна спокойна. Все происходит согласно ее воле. Все решено и договорено, жизнь Маши на рельсах. С Жуковским не возбраняется и разговаривать наедине, и гулять. Только Воейков беснуется: никак не может принять, что не он один в доме. Но среди безобразий своих вдруг напишет чувствительное послание жене, в котором о Жуковском отзовется высоким слогом. Но никто всерьез своего мнения о нем не изменит, оно уже окончательно сложилось. Только скажут, что душа человеческая потемки, что она пестра и противоречива. Одной краской ее не напишешь.

В Дерпте Жуковский входит в университетскую, литературную и духовную жизнь города. Завязывается много новых знакомств – с профессорами типа Эверса и других, со студентами вроде Зейдлица. Университет поднес ему доктора honoris causa, дело рук новых друзей, может быть, и при содействии Мойера. Но это все лишь поверхность. А душа его плачет и изливается словами «Песни»:

Минувших дней очарованье,

Зачем опять воскресло ты?

Кто разбудил воспоминанье

И замолчавшие мечты?

Старается сдерживаться, но из глубины души доносятся стоны. Душа стремится в край,

Где были дни, каких уж нет,

Пустынный край не населится;

Не узрит он минувших лет…

Пушкин сидел еще в Царском лицее, а у Жуковского рождались уже небесные звуки, которые он подхватит, взовьет, возведет в перл. Но все-таки прозвучали они впервые у Жуковского.

В это же время им написаны шедевры: «Весеннее чувство» («Легкий, легкий ветерок, что так сладко, тихо веешь…») – с той легкостью, которая лишь одному Жуковскому и свойственна; «Воспоминание»(«И слез любви нет сил остановить…»), «Песнь» («Кольцо души-девицы я в море уронил»).

А жизнь и события ее, даже печальные, надо вынести, вытерпеть. Жуковский любил называть жизненное странствие наше ночною дорогой, где расставлены фонари, освещающие путь, – память о прожитом и есть память о светлых этих участках близ фонарей.

Свадьба Маши с Мойером была отложена до января 1817 года.

Свадьба Марии Протасовой

Почти весь 1816 год живет Жуковский в Дерпте, в ожидании свадьбы Маши с Мойером. Вместе с тем год этот в отношении изданий был для Жуковского чрезвычайно плодотворен. Душевные страдания способствовали творчеству. Еще в декабре 1815 года вышел первый том сочинений Жуковского, а второй – на очереди. Журнал «Сын Отечества» в декабре дважды публиковал объявление, помещенное его друзьями: «В Санкт-Петербурге в Большой Миллионной, в доме Медицинского департамента Министерства полиции у титулярного советника Василия Тимофеевича Кашкина принимается подписка на издание Стихотворений господина Жуковского, в двух частях; в первой части помещены лирические стихотворения, романсы, песни, послания; во второй – баллады, смесь…»

В конце февраля 1816 года должен выйти второй том сочинений Жуковского, и вот он приезжает из Дерпта в Петербург. В феврале и марте 1816 года происходил самый разгар арзамасской буффонады. 17 февраля принят был в члены Вяземский. В протоколе, написанном секретарем Жуковским, стояло: «1‑е. Под грудой шуб расхищенных должен был он отречься от всякого поползновения на соитие с Беседою. 2‑е. Полузамерзлый, исторгся он из-под сего сугроба, вооружился стрелою Арзамаса и поразил в огнедыщущего лицедея Беседы». Далее следовала длинная цепь прочих ритуальных действий и речей, под конец новопринятый «Его превосходительство гений Арзамаса Асмодей» был весь в