Поэт-романтик Василий Жуковский и его трагическая любовь - Полина Ребенина

1817 года в церкви Зимнего дворца. В отличие от супруги царя Александра I Шарлотта сразу пришлась русскому Двору «ко двору». Любезная, очень «понятная» и «своя», веселая, красивая, умопомрачительно грациозная, Александра Федоровна стала украшением русского Двора. Царь Александр любил именно с ней открывать балы. Юный Пушкин пленился ею и оставался шутливым почитателем «А. Ф.» всю жизнь. Компанию ей составляла близкая с детства подруга, графиня Цецилия Гуровская, ставшая женой русского офицера Фредерикса.

Чужеземной принцессе было необходимо изучение русского языка, и место учителя было предложено Глинке. Однако тот неожиданно заболел, планировал поехать лечиться в Европу на воды и обратился к Жуковскому с просьбой заменить его.

«Он сделал мне от себя следующее предложение, – писал Жуковский другу А. Тургеневу. – Для принцессы Шарлотты нужен будет учитель русского языка. Место это предлагают ему с 3.000 жалованья от государя и 2.000 от великого князя, с квартирою во дворце великого князя… Занятие: один час каждый день. Остальное время свободное… Обязанность моя соединена будет с совершенною независимостью. Это главное!.. Это не работа наемника, а занятие благородное… Здесь много пищи для энтузиазма, для авторского таланта». Посоветовавшись с Тургеневым и Карамзиным, Жуковский дал свое согласие на новое назначение при императорском дворе.

Однако служба при дворе потребовала некоторых изменений в его собственных жизненных планах. Жуковский, несмотря ни на что, не мог отделить свое существование от жизни Мойеров и Воейковых. В эту семью он врос прочно и навечно. Как, по-видимому, и они сжились, сплелись с Жуковским тысячами незримых нитей. Все вместе они собирались поехать летом на родину – в Орловскую губернию. Но ввиду нового назначения Жуковскому пришлось отказаться от этой поездки. Он должен был находиться при дворе великой княгини Александры Федоровны.

В мае 1817 года Жуковский приехал из Дерпта в Петербург в ожидании окончательного решения о высоком назначении. Поначалу он жил у Блудова и посещал заседания «Арзамаса». Без него приняты были в общество Николай Тургенев и Михаил Орлов. «Арзамасское братство» росло, и Жуковский был этому рад. Но комическая борьба старого слога с новым иссякала. Теперь разговоры и речи шли все больше о политике: о свободе книгопечатания, об освобождении крестьян. «Галиматья» теряла смысл и многим начинала казаться детской забавой. Жуковский видел, что первоначальный «Арзамас» почти умер. И вот будущий декабрист Никита Муравьев («Адельстан») уже открыто начал призывать к «возрождению» Арзамаса в каком-то новом качестве. Однако революционные идеи были чужды многим членам Арзамаса: они боролись за новый литературный язык, но совсем не были противниками строя и самодержавия. Ни учитель великой княгини Жуковский, ни будущий министр просвещения Уваров, который стал автором известной патриотической триады «Православие, самодержавие, народность», ни директор департамента духовных дел и камергер Александр Тургенев определенно не были ими.

А. С. Пушкин. Художник С. Г. Чириков

Однако «Арзамас» просуществовал еще лето и осень 1817 года. В это время под именем Сверчка принят был в общество Александр Пушкин. Вот как вспоминает об отношении арзамасцев к Пушкину литератор Ф. Ф. Вигель: «На выпуск молодого Пушкина смотрели члены “Арзамаса” как на счастливое для них происшествие, как на торжество. Сами родители его не могли принимать в нем более нежного участия; особенно Жуковский, восприемник его в “Арзамасе”, казался счастлив, как будто бы сам бог послал ему милое чадо. Чадо показалось довольно шаловливо и необузданно, и мне даже больно было смотреть, как все старшие братья наперерыв баловали маленького брата. Спросят: был ли он тогда либералом? Да как же не быть восемнадцатилетнему мальчику, который только что вырвался на волю, с пылким поэтическим воображением, кипучею африканскою кровью в жилах, и в такую эпоху, когда свободомыслие было в самом разгаре?»

Арзамасцами был составлен план журнала, общий надзор за изданием которого поручался Жуковскому; были написаны и его законы. Планов было много, лет на десять вперед. Но, как оказалось, это были последние дни «Арзамаса». Арзамасцы разъезжались: Вяземский – в Варшаву, Блудов – в Лондон, Дашков – в Константинополь, Полетика – в Вашингтон, Орлов – в Киев… Последний стихотворный протокол Жуковского был скорее печален, чем весел:

Братья-друзья арзамасцы! Вы протокола послушать,

Верно, надеялись. Нет протокола! О чем протоколить?

Все позабыл я, что было в прошедшем у нас заседанье!

Все! да и нечего помнить! С тех пор, как за ум мы взялися,

Ум от нас отступился! Мы перестали смеяться —

Смех заступила зевота, чума окаянной Беседы!..

В 1817 году в большой семье Буниных – свадьба за свадьбой: после свадьбы Маши с Мойером вышла замуж Анна Петровна Юшкова за Егора Зонтага, американского морского офицера на русской службе. А в июле Авдотья Петровна Киреевская вышла замуж за Алексея Андреевича Елагина. Елагины венчались в Козельске. «Благословляю вас от всего сердца, милая сестра! – пишет Жуковский Киреевской, которая стала Елагиной. – Как больно не быть у вас в эту минуту!» Он сам на свадьбу приехать не смог. Радость в семье была перемешана с горем: умерла в родах сестра Анны и Авдотьи Петровны – Екатерина Петровна Азбукина. Умерла и жена Плещеева, Анна Ивановна, а Плещеев с детьми собирался ехать в Петербург…

В это время Саша, жена Воейкова, была у Киреевской в Долбино – ей предстояли вторые роды. Маша с Мойером поехали летом в Муратово, ведь половина села после замужеств перешла к ним. Маша, так стремившаяся на «родину», мечтавшая отдохнуть здесь душой, была горько разочарована и написала грустное письмо Жуковскому:

«Кто мог вообразить, что приезд мой в Муратово будет время самое несчастное в жизни. Здесь точно ничего более для меня не осталось, точно дух смерти пролетел по родине… Жуковский, не желай быть в Муратове! здесь все напоминает прошедшее, невозвратимое – только и видишь, что гробы, ничего нет старого…»

Почувствовала бедная Маша, что вместо возвращения в светлое, счастливое прошлое только «гробы» остались от ее былого с Жуковским…

Жуковский вступил в новую должность – и теперь ожидался его отъезд с императорским двором в Москву. Но, конечно, он не мог не проститься перед отъездом с самыми близкими людьми и отправился к Маше в Дерпт, где пробыл с 19 сентября по 1 октября.

А 9 октября Жуковский прибыл с императорским двором в Москву, где он встретился со старыми друзьями и знакомыми – П. А. Вяземским, И. И. Дмитриевым, В. Л. Пушкиным, М. Т. Каченовским, Денисом Давыдовым и др. Москву заполнила петербургская знать – все следовали за царской семьей. Теперь Жуковскому, по новой должности, приходилось бывать на высокопоставленных обедах, приемах,