Поэт-романтик Василий Жуковский и его трагическая любовь - Полина Ребенина

Д. Н. Блудов. Художник П. Ф. Соколов

Маша все больше чувствовала, что потеряла все. С Мойером, прекрасным человеком, ей жилось спокойно, но и только. Счастья не было. Она отдавала всем все, ради счастья всех, чего-то требовавших от нее. И вот осталась без родины, без любимого, без будущего.

О приехавшем Жуковском писала: «Я стала еще счастливее с тех пор, как он еще раз благословил мое счастие… Его пребывание здесь много сделало мне добра: оно подкрепило все хорошее в сердце и дало снова сил на будущее».

Это была грустная встреча. Были добрые семейные беседы, чтение стихов и даже шутки. Жуковский собирал и упаковывал последние свои книги, остававшиеся у Екатерины Афанасьевны, пропадал в университете, в библиотеке, много гулял один. Когда случалось на минуту остаться им с Машей вдвоем, жестокое смятение нападало на них, они видели в глазах друг друга тоску, окончательную погибель «веселого вместе»… У Маши подгибались ноги, и она всеми усилиями старалась не упасть… Хотелось отчаянно, как ребенку, залиться плачем и закричать: «Жуковский! Возьми меня с собой».

Жуковский слышал этот крик сердца… Он уехал. Маша писала ему вдогонку: «Друг мой, тебе обязана прошедшим и настоящим хорошим… Я никогда не любила тебя так хорошо, как теперь… Мне все еще кажется, что воспоминание обо мне тебе так же нужно, как мне о тебе…» Уговаривала его: «Дурачок, когда так много воспоминаний общих, то прошедшее – друг вечный. Сих уз не разрушит могила…»

Многие не понимали Машу и ее жертвенности. За то, что она «не устояла», вышла замуж, окончательно лишив счастья Жуковского, многие отвернулись от нее: дядя Павел Иванович Протасов с супругой, двоюродная сестра Авдотья Петровна Елагина, покойная Анна Ивановна Плещеева… Авдотья Петровна писала редко и рвала ей сердце сухими, сдержанными письмами, а Маша взывала к ней со всей силой прежней дружбы: «Я все та же!»

И сама уже многие свои письма оставляла неотправленными. Одиночество охватывало ее холодом. Сестра Саша собиралась покинуть Дерпт. «Она расстроила опять здесь свое здоровье, муж ее расстроил дела, и она уезжает… Проходили целые недели, и мы не видались ни разу… Она увезет последнее счастие…»

А Жуковский 12 июля 1819 года закончил перевод из Шиллера «К Эмме», в котором звучат строки, явно адресованные к любимой Маше:

Ты вдали, ты скрыто мглою,

Счастье милой старины;

Неприступною звездою

Ты сияешь с вышины!

Ах! звезды не приманить!

Счастью бывшему не быть!

Если б жадною рукою

Смерть тебя от нас взяла.

Ты была б моей тоскою,

В сердце все бы ты жила!

Ты живешь в сияньи дня,

Ты живешь не для меня.

Победителю-ученику от побежденного учителя

Летом 1819 года Жуковский, по долгу службы, жил в Павловске, рядом с царской семьей. Павловск в то время был средоточием лучших русских писателей. Карамзин, Крылов, Дмитриев, Нелединский-Мелецкий, Гнедич, Жуковский – являлись на вечерних беседах августейшей покровительницы отечественных талантов Марии Федоровны. Кроме того, нередко приглашаемы были в Павловск Клингер, Шторх, Вилламов, Аделунг. Но Жуковский, живя у своего задушевного друга Блудова и несмотря на самый милостивый прием у государыни, все-таки часто писал на родину. «Я кончил свою грамматику, но это долговременное занятие так меня высушило, что с трудом возвращаюсь к своей поэзии – боюсь, не все ли пропало, – писал Жуковский сестре Анне Петровне Зонтаг 22 июня. – Теперь принялся снова, но все идет еще очень плохо. Не стану, однако, робеть и постараюсь кое-как с собой сладить… Я в каком-то мрачном расположении – оно все для меня очернило».

Павловск. Ворота в парк. Рисунок В. А. Жуковского

Придворное общество кроме царской семьи составляли молодые фрейлины – графини Самойлова и Шувалова, княжны Козловская и Волконская, а также другие придворные дамы. Все они просили новых стихов, и Жуковский, преодолевая «мрачное расположение», брался за перо. Сначала он думал, что стихи на случай, экспромты и стихотворные записки помогут ему снова войти в стихию высокой поэзии, но эта творческая область неожиданно его увлекла. Это были не пустые, полные холодной галантности мадригалы на заказ. Это были шутливые, свободные, полные мягкого юмора и поэтического изящества стихи – альбомная поэзия в ее высоком качестве. В том же месяце, в июне, им написана была поэма «Платок графини Самойловой». Платок, оброненный в море во время катания на лодке, претерпел ряд чудесных приключений и, наконец, «взлетел на небеса и сделался комета».

Графиня Самойлова была красавица. Вяземский так описывает ее: «Она была кроткой, миловидной, пленительной наружности. В глазах и улыбке ее были чувство, мысль и доброжелательная приветливость. Ясный, свежий, совершенно женский ум ее был развит и освещен необыкновенною образованностью. Европейские литературы были ей знакомы, не исключая и русской». Жуковский писал ей в альбомы стихами и прозой, их встречи были освещены каким-то особенным чувством – это была почти любовь, однако больше со стороны графини Самойловой, которой тогда было двадцать два года… Жуковский смутно раздумывал о возможности для него пусть не любви, но семейного счастья, и видел, или же хотел видеть в Самойловой родную душу: «Если еще не имею права сказать: я знаю вас, то могу сказать: я вас предчувствую! – писал он ей. – То есть я вижу вас такою, какою вы быть можете, в уверении, что мое предчувствие сбудется». Он не нашел здесь того, чего искал. Ему стало грустно оттого, что она не поняла его дружбы. Она поняла только, что он ее не любит. А он глубоко сожалел, что не может никого полюбить. Сердце его принадлежало Маше, и Дерпт он продолжал посещать при первой возможности.

«Я от всех оторванный кусок и живу так, что душа холодеет, – писал он, вернувшись с побывки в Дерпт, к Елагиной. – Бедная моя поэзия! Был в Дерпте, как во сне. Там тихо, но у всех у нас одна болезнь – разлука! Чем от нее вылечить».

В Павловске он получил письмо Маши от 15 июля: «Милый друг, полно так безжалостно молчать… Хотелось бы на тебя сердиться и наказать молчанием, но выходит, что наказываешь себя больше, и поскорей за перо…» Маша рассказала, что они живут на даче, в 20 милях от Дерпта, что в августе Мойер возьмет отставку, купит деревушку в Лифляндии… А ее тянет на родину: «Родная страна с своими радостями, кажется, навеки заперлась… Сердце все