Поэт-романтик Василий Жуковский и его трагическая любовь - Полина Ребенина

Дуня Елагина в 1818 году беременна, и Маша пишет ей: «Благословляю твою пузу». И признается, что привязанность ее к Мойеру «не уравновесила ее чувств». Он ее «благодетель», благодаря ему обрела она некий «покой» – но не больше. В ее душе, по-видимому, прочно угнездилась любовь и тоска по утерянному счастью, по Жуковскому.

М. А. Протасова-Мойер.1820 г. Рисунок В. А. Жуковского

И самому Жуковскому Маша пишет уже совершенно в другом тоне: «Кто лучше меня познал совершенное счастье? Теперь каждое дыхание должно быть благодарность… Ты не можешь вообразить, как ты мне бесценен и как дорого для меня чувство, которое к тебе имею».

А через два дня к Дуне вновь по-прежнему. Здоровье ее расстроилось, и Мойер велит ехать в деревню на поправку, но она не верит и не желает. В первый раз слышится тут звук – ее тоскливое предчувствие скорой кончины: «Одного только желать смею; покою поскорее (Une vie Inutile est toujours trop longue)».

Вот поехала она, наконец в деревню Лифляндии, на отдых. Но не радуется. Все здесь не по ней. Нет русского помещичьего уклада. Девушка, молодая женщина в Муратове или Долбине занята литературой, поэзией, музыкой – так было в «их» доме. Тут же, в семье мужа, ей приходится стряпать на кухне, ключи от погреба и амбара у нее, она постоянно занята хозяйственными делами. Чувствует, что эта Лифляндия не по ней: все не по-русски, а скучно немецкое, мелочное, ничтожное.

Все чаще стали к ней приходить мысли о близкой кончине. Раньше этого не было. Кажется, что здесь, в этом чужом мире, все ее позабыли, похоронили. Письма приходят редко. Появляется внутренний протест: «огорчить» бы их своей смертью! Но в общем покорность и смирение так свойственны ученице Жуковского:

«Quand je pense que je dois mourir bient еt je suis d’une indifference tonnante pour le present. Il n’y a que passe qui prend tout mon coeur. Кто был так счастлив, как я? Как мне не благодарить со всяким дыханием Творца за жизнь? Правда, что она пройдет без пользы и без следов, но всякая хорошая мысль, хорошее воспоминание не есть ли крест на могиле?»

А между тем не только Дуне Елагиной, но и ей самой предстояло произвести новую жизнь. Вот конец марта 1820 года, и ее строки родственнице: «Знаешь ли ты, что у меня в пузе шевелится маленькое творенье?»

Маша очень этому рада, уже 3 года она замужем, а беременности все никак не наступало. Надеялась она и на то, что радость от рождения ребенка освободит ее душу от постоянной тоски от потери Жуковского. Теперь все ее мечты о младенце смешаны с мистическим страхом перед предстоящими родами: «Я его без страха пускаю в свет, потому что есть на этом свете Бог, его Создатель, и вы, мои фонарики; вы и его жизнь осветите! Благослови же моего малютку на жизнь и обреки ему на крест свое сердце… Поручаю вам моего ребенка, вы отдайте его и Богу таким, как вы сами, а я без ропота, без страха отдаю себя во власть Божию. Прощай, благослови меня так, как я во все минуты жизни тебя благословляю!»

Летом 1820 года Жуковский жил то в Павловске, то в Петергофе. В августе 1820 года он готовился к путешествию в Германию в составе свиты великой княгини Александры Федоровны. К этому времени между Жуковским и Александрой Федоровной возникла настоящая дружба. Хотя великая княгиня и не смогла даже с помощью своего учителя превозмочь в полной мере русский язык, зато человеческие качества Василия Андреевича она оценила сполна и настолько высоко, что именно ему впоследствии поручила воспитание своего первенца. А в «тесном кругу» семьи и придворных она прекрасно обходилась родным немецким и общеупотребимым французским.

К этому времени переехал в Петербург Воейков с семьей, окончательно лишившийся кафедры в Дерпте. Попечитель университета князь Ливен был недоволен его службой, его доносительством на коллег и уволил его. Еще за пять лет до переезда в Петербург, в 1815 году, его приняли в «Арзамас». Его остроумное, злое перо пришлось там весьма кстати, ему и прозвище дали с намеком – «Дымная печурка»: сажей он мог измазать изрядно.

Александр Тургенев, заведовавший департаментом духовных дел, определил его по просьбе Жуковского к себе чиновником особых поручений. Сверх того Греч, тоже по просьбе Жуковского, рекомендовал его на место инспектора классов артиллерийского училища (и со следующего года он стал там также преподавателем русской словесности). Греч поручил ему в своем журнале «Сын Отечества» отдел критики и обозрения журналов. Воейков снова воспрял. Он понял, что не останется без помощи, что Саша, Светлана, жена его, – щит для него, что Жуковский не оставит в беде ни ее, ни ее семью!

В Петербурге Александра Андреевна Воейкова стала хозяйкой модного литературного салона. Жуковский познакомил ее со своими друзьями – известными писателями и поэтами. В числе ее посетителей были Иван Козлов, Антон Дельвиг, Евгений Баратынский, Лев Пушкин. Поэты считали ее своей музой, некоторые посетители салона были откровенно без ума от нее. «Жуковского Светлана приехала сюда, – писал А. Тургенев Вяземскому, – и я видел ее в первый раз с каким-то поэтическим чувством». Он называет ее «тихим созданием, с прекрасной душой и с умом образованным… При ней можно отдохнуть от жизни и снова расцвести душой. Большой свет не опалил ее своим тлетворным дыханием, но она имеет всю любезность, необходимую для большого света». И в другом письме: «Какая милая душа и какой высокий характер! Она все прекрасное умела соединить в себе. При ней цвету душой. Она моя отрада в петербургской жизни».

Сам того не заметив, Тургенев увлекся Светланой до страсти. Он был вообще человеком увлекающимся, Жуковский шутил, что «в сердце его помещаются все красавицы обеих столиц». Он так сильно был влюблен, что пытался убедить Сашу уйти от Воейкова и соединиться с ним. Это заметил Жуковский и стал просить Тургенева сделать так, чтобы Саша «нисколько не была в разладе с собою». Он советовал ему в том счастье, которое нашел он в дружбе со Светланой, уничтожить все, что принадлежит любви. «Жуковский судит по себе, – записал на полях его письма распаленный Тургенев, – и думает, что я могу быть счастлив дружбой! Горькая ошибка!» Действительно, все друзья Жуковского знали, что поэт много