Поэт-романтик Василий Жуковский и его трагическая любовь - Полина Ребенина

здесь жила. «Письма русского путешественника» Карамзина были у Жуковского с собой. Жуковскому Шильон сказал даже больше, чем Карамзину. 3 сентября с поэмой Байрона «Шильонский узник» в руках сел Жуковский в лодку и поплыл туда. Долго бродил по дворикам и галереям крепости, построенной на скале. В тюремной камере, где томился Боннивар, ставший героем знаменитой поэмы, нашел он надпись Байрона на столбе и поставил рядом свою.

Ветер на берегу Женевского озера. Художник А. Г. Горавский

4 сентября Жуковский покинул Веве и поехал через Штутгарт, Франкфурт-на-Майне, Висбаден, Ганау, Фульду, Эйзенах, Эрфурт в Веймар. «Я видел прекрасный сон!» – закончил он свои швейцарские записи. После величественного зрелища природы хотел он насладиться еще более величественным зрелищем души человеческой, то есть он хотел встретить Гёте, величайшего поэта своего времени.

Он записывает в дневнике, что 29 октября явился в дом Гёте в Веймаре, но тот находился в Иене. Жуковскому разрешено было осмотреть дом и сад. Он зарисовал сад, потом поехал в Иену.

«Он посетил меня, – писал Гёте, – с русским поверенным в делах г. Струве, без доклада, когда уже надвигалась ночь, а я был занят совсем другими делами. Я постарался сделаться весь внимание… Однако ведь всегда проходит некоторое время, пока почувствуешь друг друга, и, по правде, мне было жаль с ним расстаться. Через час они уехали, и только после их отъезда припомнилось мне, что я должен был бы спросить и сказать. Думаю написать ему несколько теплых слов и что-нибудь послать; хочу положить начало отношениям, чтоб чаще получать вести друг о друге».

На следующий день Жуковский осмотрел дома Шиллера и Виланда и к вечеру выехал в Дрезден. Там встретил Батюшкова, который был в очень печальном положении. В Италии, в Неаполе, странное что-то стало твориться с его душой. Он был в постоянной хандре, не мог писать стихов. А ведь Батюшков наряду с Жуковским считался одним из главных русских поэтов того времени.

Не все шло гладко в доме Мойеров. Несмотря на то что, по всеобщему признанию, Мойер любил жену, между супругами все-таки возникали недоразумения. В 1820 году в их доме поселился бедный студент Карл Зейдлиц, оставшийся без крова и средств к существованию. По словам Марии Андреевны, Зейдлиц очень привязался к ней и вскоре стал называть Mutter Marie (так ее звали не только члены семьи, но и жители Дерпта): «Он заслужил мою дружбу, оберегая меня так, как будто я была его настоящей матерью, и я гордилась влиянием, которое оказала на него, потому что когда он попал к нам в дом, то был на плохом пути».

Иоганн Вольфганг фон Гёте. Художник Ф. Ягеман

Когда Мария недомогала после родов, все три недели он не отходил от ее постели и читал ей «старые, известные ему книги». Мойер, по словам жены, не понял ее «невинных и естественных» отношений с Зейдлицем и настоял на том, чтобы студент покинул их дом. Однако он разрешил жене общаться с ним.

Чтобы занять себя, Маша занималась благотворительностью, изучала медицину, отдавала время заботам о родившейся дочке… Но от мыслей о Жуковском и потерянном счастье это не спасало.

В декабре Маша, истосковавшаяся в своем одиночестве, написала Жуковскому в Берлин. Письмо это было воплем отчаявшейся души: «Ангел мой Жуковский! Где же ты? все сердце по тебе изныло. Ах, друг милый! неужели ты не отгадываешь моего мученья?.. Ты мое первое счастие на свете… Ах, не осуждай меня!.. Не вижу, что пишу, но эти слезы уже не помогают! Я вчера ночью изорвала и сожгла все письма, которые тебе написала в течение этого года. Многое пускай остается неразделенным!.. Брат мой! твоя сестра желала бы отдать не только жизнь, но и дочь за то, чтоб знать, что ты ее еще не покинул на этом свете!»

Письмо это отчаянное догнало Жуковского уже на пути домой – где-то в Кёнигсберге или Риге…

Скоро конец моей жизни

Жуковский поспешил в Дерпт к тайно страдающей Маше. Он приехал как раз в день своего рождения, вечером 29 января. Вбежал и сбросил промерзшую в экипаже шубу в прихожей дома Мойеров.

Маша – Авдотье Елагиной, 1 февраля 22‑го года: «Жуковский возвратился… Душа, ты можешь вообразить, каково было увидеть его и подать ему Катьку! Ах, я люблю его без памяти и в минуту свидания чувствовала всю силу любви этой святой, которую ни за какие сокровища света отдать бы не могла».

Все те четыре дня, которые Жуковский пробыл в Дерпте, дом Мойеров был наполнен профессорами, студентами, музыкантами, художниками, чиновниками, желавшими выразить знаменитому поэту дружбу, уважение, почтение. Вероятно, играло роль и то, что он теперь был человеком близким ко двору. Маша была наконец-то совершенно счастлива, счастлива лишь одним присутствием любимого человека. Ничего другого было ей не нужно, ничто другое было не важно… Но вскоре он уехал, и вслед ему понеслось ее горестное письмо: «Ангел мой Жуковский! вот ты уже и проехал! кончилось все счастье, которым сердце полтора года жило – теперь нечего ждать…» В эти последние годы возникла у потомков Буниных мечта-утопия о переселении на родину, в тульскую деревню. Об этом упоминает Жуковский в письме к Авдотье Киреевской-Елагиной: «Я был в Дерпте и рад тому, что был там; видел Машу, говорил с ней, об ней и доволен ею: это поэзия. Мы говорили о нашей утопии. Она непременно должна сгромоздиться; но когда? Будем ждать и надеяться перед затворенной дверью! Пока что пускай будет нашей радостью, что мы все сбережены друг для друга. Судьба прогремела мимо нас, поколотив нас мимоходом, но не разбив нашего лучшего – любви к добру, уважения к жизни и веры в прекрасное. Все остальное шелуха» (ноябрь – декабрь 1822 г.). Говорили они об этом не раз, но около этого времени мечты усилились, так как Мойер собрался покупать деревню в соседстве с Елагиными. А пока в Петербурге Жуковский поселился вместе с Воейковыми в доме Меншикова напротив Аничкова дворца. Вскоре туда же приехала и Екатерина Афанасьевна, так как Саша начала хворать и была опять беременна. Удивительно складывалась их общая судьба: высокомерная Екатерина Афанасьевна, которая раз за разом выгоняла Жуковского то из Муратова, то из Дерпта, теперь вынуждена была идти на поклон и переселиться к отвергаемому родственнику. Но великодушный Жуковский все плохое быстро забывал, он не хотел и не умел его помнить.