Поэт-романтик Василий Жуковский и его трагическая любовь - Полина Ребенина

Жуковский спохватился. Вспомнил, что с начала мая он не писал Маше. Он сел и написал ей большое письмо. Маша отвечала: «Мой добрый, хороший друг! благодарю тебя много за письмо твое. Дружок, ты не понимаешь, как твои письма мне нужны… Ты не знаешь, жива ли я, да и не спрашиваешь». Дней десять пропустила Маша после этой фразы. Потом продолжила письмо: «Жуковский, мне часто случается такая необходимость писать к тебе, что ничто не может ни утешить, ни заменить этого занятия; я пишу к тебе верно два раза в неделю, но в минуту разума деру письма… Когда мне случится без ума грустно, то я заберусь в свою горницу и скажу громко: Жуковский! – и всегда станет легче… Я не потеряла привычку делиться с тобой весельем и тоской».

Маше было одиноко, плохо и она не оставляла надежды перетянуть Жуковского в орбиту своей семьи. Уговаривала его переехать в Дерпт и поселиться в их доме. Рассказывала, что Мойер, Эверс и другие профессора хотят звать его на место покидающего кафедру Воейкова, – «и поселился бы смирнехонько в Дерпте, в нашем доме; мы бы дали тебе 3 хорошенькие комнатки внизу и одну большую комнату наверху, в которую сделали бы теплую лестницу. Ты бы перестал терять свое драгоценное время. С четырьмя тысячами пенсиону и 6000 жалованья ты бы жил в Дерпте как князь, – вообрази, что бы сделал для потомства! Ни один час твоего времени не был бы потерян… Тогда бы не надобно другой жизни!.. Боже мой, чего бы можно было тогда еще желать на сем свете?.. Напиши одно слово – и я уберу комнаты как игрушку, – право, оживу опять. Милый, милый друг, не променяй настоящего счастья на тень его». На это Жуковский просто не в силах был отвечать что-нибудь… Ему делалось не по себе – и он уходил в работу… Возникали у них и иные планы для воссоединения в единую семью. Все вместе – Елагины, Мойеры и, конечно, Жуковский – мечтали переселиться в родные края, в какую-нибудь деревню в тульской губернии. Этот проект-мечту называли они «наша утопия». Между тем осенью князь Трубецкой и Николай Тургенев предложили Жуковскому для ознакомления устав недавно возникшего Союза Благоденствия в Петербурге. Это была подготовка восстания декабристов. Однако Жуковский дипломатично отвечал, что этот устав «заключает в себе мысль такую благодетельную и такую высокую, что для выполнения ее требуется много добродетели со стороны лиц, которые берут на себя ее исполнение, и что он счастливым почел бы себя, если б мог убедиться, что в состоянии выполнить требования этого устава, но что он, к несчастью, не чувствует в себе достаточно к тому силы». Жуковский тактично отказал, он не имел желания углубляться в планы бунтовщиков, его путь был другим. Однако и ссориться ни с кем не хотел, не тот у него был характер.

Жуковский только что переехал из Коломны в квартиру, расположенную в одном из флигелей Аничкова дворца. Свез туда книги и пожитки, начал благоустраиваться. На Рождество дан был ему отпуск, и он 25 декабря приехал к Маше в Дерпт. Мойер был простужен и лежал в сильной горячке. Доктор Эрдман почти не отходил от него. Маша лихорадочно хлопотала. Только где-то около десятого января Мойер оправился, но у него распухло горло, и он не мог говорить. День рождения Маши, 16 января, прошел буднично, тихо. Жуковский уехал 17‑го. Маша не оставляла Жуковского своими заботами и взялась доставить ему все нужное белье для житья в новой квартире – начала шить простыни и рубашки… Прямо как жена его…

Петербург. Аничков дворец. Художник В. С. Садовников

В Аничковом дворце у Жуковского собирается тот же кружок литераторов. Приходит Пушкин-Сверчок, к которому он относится братски, душевно и заботливо. Пушкин в вечном беспокойстве, всегда в крайних чувствах – последний год этот оказался для него тяжким. Друзья его, члены тайного общества, не доверяли ему, хотя он страстно мечтал служить вместе с ними делу свободы и писал пламенные вольнолюбивые стихи. Все в его жизни свилось в один огненный клуб – любовные похождения, публичное фрондерство антиправительственными фразами, дуэли (он вызывал на поединок даже друзей – Николая Тургенева, Кюхельбекера и Рылеева), острые эпиграммы, «Руслан и Людмила»…

Он был обидчив, насмешлив, нетерпелив. Его преследовала клевета, и не только со стороны врагов. Доносов на него было столько и они были таковы, что он ожидал самое меньшее – ссылки в Сибирь или в Соловецкий монастырь. Его успокаивал Чаадаев, призывая быть выше клеветников и гонителей, не отвечать ни на что и творить, так как творческий дар обязывает к этому. То же говорил Карамзин, и Жуковский призывал его к тому же.

В квартире Жуковского в Аничковом дворце прочитал Пушкин последнюю песнь своей первой поэмы «Руслан и Людмила». Жуковский горячо похвалил его, предсказал ему великую будущность и подарил свой портрет-литографию, только что сделанную Эстеррейхом. Этот же портрет разослал Жуковский всем своим родным и, конечно, Маше.

«От меня все ждали-ждали поэмы о Владимире и богатырях, – сказал Жуковский, – так и не дождались. Сдаюсь… Сдаюсь на милость юноши-победителя!» – и сделал на портрете надпись: «Победителю-ученику от побежденного учителя – в тот высокоторжественный день, в который он окончил свою поэму Руслан и Людмила. 1820, марта 26, великая пятница».

Портрет В. А. Жуковского. 1820 г. Художник Е. И. Эстеррейх

Жуковский, зная, какие неприятности грозят Пушкину, постарался успокоить и поддержать его. 19 апреля Карамзин писал Дмитриеву: «Над здешним поэтом Пушкиным если не туча, то по крайней мере облако, и громоносное… Служа под знаменем либералистов, он написал и распустил стихи на вольность, эпиграммы на властителей и проч., и проч. Это узнала полиция… Опасаются следствий».

Испугавшись за участь Пушкина, буквально в слезах бросился Николай Гнедич к Алексею Оленину, а тот – к министру просвещения. За Пушкина хлопотали А. Тургенев и Жуковский. В результате он был как бы не наказан, а под благовидным предлогом удален из Петербурга, послан чиновником в екатеринославскую канцелярию Инзова… Началась южная ссылка молодого поэта. Тем временем Жуковский в Петербурге взял на себя издание «Руслана и Людмилы»…

Неразрывная связь

В начале 20‑х гг. Жуковский находится то в Москве со двором Александры Федоровны, то в Петербурге. Как только появляется возможность, едет он в Дерпт. Как всегда, за парадной стороной его придворной жизни таится скрытая и глубокая сердечная. Где бы он