Поэт-романтик Василий Жуковский и его трагическая любовь - Полина Ребенина

После смерти Маши в ее портфеле нашли стихи Жуковского, которые она всегда носила с собой:

К ней

Имя где для тебя?

Не сильно смертных искусство

Выразить прелесть твою!

Лиры нет для тебя!

Что песни? Отзыв неверный

Поздней молвы об тебе!

Если б сердце могло быть

Им слышно, каждое чувство

Было бы гимном тебе!

Прелесть жизни твоей,

Сей образ чистый, священный,

В сердце, как тайну, ношу.

Я могу лишь любить,

Сказать же, как ты любима,

Может лишь вечность одна!

В Дерпте прожил Жуковский до конца апреля…

Здесь написал стихотворение – как бы надгробный памятник своей любимой Маше:

Ты предо мною

Стояла тихо;

Твой взор унылый

Был полон чувств,

Он мне напомнил

О милом прошлом;

Он был последний

На здешнем свете.

Ты удалилась,

Как тихий ангел;

Твоя могила,

Как рай спокойна.

Там все земные

Воспоминанья;

Там все святые

О небе мысли.

Звезды небес!

Тихая ночь!..

Светя другим, сгораю сам…

Жуковский ушел в себя и затаился. Продолжал внешне быть самим собой, все делал, исполнял, как полагается, в обществе даже бывал оживлен и шутлив. Внутренне же менялся. Как бы отходил от себя былого, от Жуковского-поэта. Не знал еще, каким станет, но чувствовал, что нечто уже ушло безвозвратно:

Бывалых нет в душе видений,

И голос арфы замолчал.

Вернется ли к нему муза поэзии, и когда?

Неизвестно. Но пока что – молчание, тишина.

1823 год для Жуковского прошел как в тумане. Летние месяцы Жуковский обыкновенно проводил вместе с двором либо в Павловске, либо в Царском Селе, а зиму – в столице. Всякий раз, когда только он мог отлучиться от своих занятий при дворе, он спешил уехать на могилу Марии Андреевны, к своему «алтарю». На могиле Маши Жуковский поставил чугунный крест с бронзовым барельефным Распятием. Что особенно Маша любила в Евангелии, то теперь осеняло ее – на могильной же плите вылито: «Да не смущается сердце ваше…» (Иоанн, 14, 1) и «Приидите ко Мне вси труждающиеся…» (Матф., 11, 28).

Много лет, приезжая в Дерпт, Жуковский прежде всего отправлялся поклониться этой могиле, которая находилась на русском кладбище, вправо от почтовой дороги; возвращаясь из Дерпта в Петербург, он останавливался тут на прощание с могилою. Во все время пребывания своего в Дерпте он каждый день, один или в сопровождении родных и детей, посещал это для него святое место; даже зимою.

На могиле Марии Андреевны Мойер-Протасовой: профессор Карл Зейдлиц, Е. И. Елагина (дочь Марии Протасовой), В. А. Елагин, М. В. Елагина (Беэр), А. В. Елагин

Он нарисовал и заказал много картин, представляющих Машину могилу, но преимущество отдавал одной. Она представляла могильный холм в зимней обстановке; на свежем снегу видны следы; мужская фигура в плаще сидит у памятника. Эту картину он повесил рядом с портретом Маши над своим письменным столом. Рядом с Машей он мечтал быть похоронен и сам, когда придет к тому время. Но его надежда не сбылась!

По смерти Маши самыми близкими людьми и «утешением» для Жуковского стали Саша, да еще близкая подруга и родственница Авдотья Елагина. Последней он писал: «Прошу только об одном: любите жизнь (это не значит: радуйтесь ею, но дорожите ею), любите ее хоть для мысли, что ваша жизнь есть теперь для меня одно из лучших украшений света. Вы да Саша – вот мое главное. Мы поддерживаем друг друга не тем, что мы делаем друг для друга, a просто тем, что мы живы. Не проситесь же даже и мыслью из этого тесного круга». О Саше Жуковский заботился ежедневно и ежечасно. Старался успокоить Тургенева, утишить его страсть, ввести его в спокойное русло: «Пора бы твоему чувству дать иное направление, – пишет он Ал. Тургеневу (31 января 1825 г.), – пора бы из этого омута по крайней мере вытащить нашу дружбу». О! если б можно было возвратить «старое время это со всею его простотою, как мы втроем, ты, я и Саша, еще могли быть спокойно счастливы друг другом. Но то, что у тебя в сердце, несбыточное, невозможное, все будет портить, и мы, достойные друг друга, будем только рознить сами себя с собою». Жуковский все дальше отходил от мечтаний о личной жизни и все обычнее для него становилось за кого-нибудь хлопотать, кого-нибудь опекать, устраивать в жизни. Пушкин еще в 20‑м году через это прошел (и не раз предстояло еще проходить). Теперь очередь была за Батюшковым.

С Батюшковым Жуковский дружил давно. Еще в 1812 году, в мае, описывал ему в стихах собственную усадебку в деревне Холх, цветы перед домом, пруд и купальню. Изящный, романтичный поэт был Батюшков, в молодые свои годы считался певцом счастья, вина, языческого благодушия. И для Пушкина они оба послужили предтечей, и Жуковский и Батюшков.

О память сердца, ты сильней

Рассудка памяти печальной

И часто сладостью твоей

Меня в стране пленяешь дальной…

Портрет К. Н. Батюшкова. Художник Н. И. Уткин

В 1818 году, при содействии Жуковского, Батюшков получил назначение в Неаполь, в русское посольство – и уехал. В это время написал «Торквато Тассо», но уж мало радости звучало в стихах его. Он любил Италию, переводил Петрарку, но чувствовал себя все хуже, постепенно сражал его психический недуг – тяжелая душевная наследственность. В мае 1824 года Жуковский повез Батюшкова в Дерпт, к тамошним друзьям-врачам. Но те ничем не могли помочь и посоветовали отправить его в Дрезден, в известную лечебницу Зонненштейна. Так и сделали. Все сделали наилучшим образом, со вниманием и заботой, Батюшкова устроили, но судьба его оказалась печальной – неизлечимое безумие до конца жизни. Жуковский пишет Авдотье Петровне: «Я еще раз был в Дерпте, эта дорога обратилась для меня в дорогу печали. Зачем я ездил? Возить сумасшедшего Батюшкова, чтоб отдать его в Дерпте на руки докторские. Но в Дерпте это не удалось, и я отправил его оттуда в Дрезден, в зонненштейнскую больницу. Уже получил оттуда письмо.