Поэт-романтик Василий Жуковский и его трагическая любовь - Полина Ребенина

В дневнике для Маши он пишет: «Мне везде будет хорошо – и в Петербурге, и в Сибири, и в тюрьме, только не здесь, где не дадут мне ничего доброго исполнить… Прошедшего никто у меня не отымет, а будущего – не надобно».

Последняя попытка

В ночь на 4 мая 1815 года Жуковский приехал из Дерпта в Петербург. Тургенева не было дома. В раздумье до самого утра сидел Жуковский перед окном, глядя на темные петербургские дворцы, на слабо освещенную месяцем, чуть серебрящуюся воду Фонтанки… А вечером 6 мая комнаты верхнего этажа дома Голицына, где жили братья Тургеневы – Александр и Николай, – наполнились смехом и говором целой толпы людей. Увидеть Жуковского и поприветствовать его пришли Уваров, Крылов, Дашков, Вигель, Гнедич, Лобанов. Все эти гости были в театре на премьере «Ифигении в Авлиде» в переводе Михаила Лобанова. Всем хотелось встретиться с наконец-то прибывшим в Петербург знаменитым лириком и балладником, автором «Певца во стане русских воинов», Жуковским. Тут же сложилось спонтанное веселое празднество.

В будущем сближении Жуковского с царской семьей большую роль сыграл С. С. Уваров. Сергей Семенович Уваров был творческим и высокообразованным человеком. Владел семью языками, увлекался философией, археологией, древнегреческой литературой, хорошо рисовал. Его научный труд «Проект Азиатской академии» прославил имя автора не только в России, но и за рубежом. Свою профессиональную деятельность Уваров начинал как дипломат, но в 1809 году вернулся из Европы в Россию. Впоследствии на протяжении 37 лет Сергей Уваров был президентом Петербургской академии наук. Через несколько дней после приезда в Петербург Жуковский был представлен Уваровым императрице-матери – Марии Федоровне; она целый час беседовала с ним. Однако Жуковский совсем не стремился завоевать расположение двора. «В большом свете поэт, заморская обезьяна и тому подобные редкости стоят на одной доске, – писал он Киреевской, – для каждой из них одинаковое, равно продолжительное и равно непостоянное внимание». В том же письме Киреевской, в котором описывает Жуковский аудиенцию у императрицы, пишет он и о другом, действительно для него первостепенном: «Я не сказал вам о весьма важном: с тетушкою я расстался как нельзя лучше, и она пишет ко мне очень ласково. Теперь я не могу ее обвинять, a за многое ей благодарен… У меня есть мое сокровище: Машино мнение! Она все знает так, как оно есть – что нужды до тех, которые могут толковать криво и косо и которых толки никакого влияния на судьбу мою иметь не могут». По-видимому, Екатерина Афанасьевна как всегда добилась своего, в очередной раз выставила за дверь Жуковского ради осуществления своих планов. И теперь, удовлетворенная, писала ему ласковые письма. С ним теперь приходилось считаться, ведь он стал известным в самом высоком обществе, уважаемым поэтом.

Портрет Сергея Семёновича Уварова. Художник О. А. Кипренский

Душа Жуковского рвется к близким людям, в родные края. Ну, если нельзя ему жить в Дерпте, то хотя бы в Долбино. «На всякий случай, – просит он Авдотью Петровну, – чтобы была для меня отделана комната и в ней шкафы для моих книг, простые, но крепкие и недосягаемые для мышей, и в эти шкафы да перенесутся и поставятся книги мои, так чтобы я мог их обрести в порядке при своем приезде… Что ни говори, судьба, а еще весело подумать, что у меня есть прекрасный уголок на моей родине»…

Саша Воейкова должна была родить. 12 июля Жуковский снова прибывает в Дерпт, а 26‑го крестит «нового гостя земного», которого он в тот же день приветствовал стихами. С Машей он видится только за обедом и чаем – она очень похудела, часто недомогает, но бодрится, пишет Авдотье Петровне принужденно-веселые письма, за что та даже сердится на нее (какое, к чему веселье, когда Жуковский так грустен?).

Через полтора месяца, 24 августа, Жуковский уезжал из Дерпта. Надежда умирает последней, и Жуковский перед отъездом вновь решился на объяснение с Екатериной Афанасьевной. Несмотря на все его обещания, что он теперь только брат и не больше, но от своей Маши он отказаться никак не мог! Маша присутствовала при этом разговоре. «Прощаясь, он опять зачал мне говорить при ней, чтобы позволила этот ужасный для меня брак», – сообщала Екатерина Афанасьевна одному из родственников. Несмотря на то что некоторые весьма почтенные лица из высшего духовенства словесно и письменно уверяли Екатерину Афанасьевну, что нет препятствий к исполнению желаний Жуковского, но она постоянно повторяла дочери, что совесть матери не позволяет ей нарушить церковный устав. И Маша, которая была воспитана в покорности воле матери, не решалась ей возражать.

Отчаяние, холод воцарились в душе несчастного Жуковского. Он пишет Киреевской, которая стала самым задушевным его другом, о жизни в Дерпте: «Там быть невозможно, как ни тяжело розно, как ни порывается к ним душа, как ни украшает отдаление все то, что так печально вблизи, но быть там нельзя. В этом я теперь уверен. Самое бедственное, самое низкое существование, убийственное для Маши и для меня. Быть рабом и, что еще хуже, сносить молча рабство – такая жизнь хуже смерти! (16 сентября 1815 года)». И добавляет: «Я въехал в Петербург с самым грустным, холодным настоящим и с самым пустым будущим в своем чемодане. Но там опять что-то загомонилось для меня в будущем: что-то похожее на надежду. Вот в чем дело: я приезжаю к Павлу Ивановичу Протасову, он по одному письму Екатерины Афанасьевны стал меня расспрашивать обо мне и Маше. Я в этот раз ничего ему не сказал ясно, но лицо мое и несколько слез сказали за меня яснее… Если согласится написать письмо к Екатерине Афанасьевне, я напишу и к Елене Ивановне (баронессе Черкасовой), чтобы она со своей стороны написала. Это единственное нам остается средство… Из этих обстоятельств вы можете заключить, в каком я волнующем положении… Вот уже я две недели с лишком в Петербурге, а еще не принимался ни за что… Здесь не Долбино! Думаю, что голова и душа не прежде как у вас придут в некоторый порядок; у вас только буду иметь свободу оглядеться после моего пожара, выбрать место, где бы поставить то, что от него уцелело, и вместе с вами держать наготове заливную трубу. Здесь беспрестанно кидает меня из одной противности в другую, из мертвого холода в убийственный огонь, из равнодушия в досаду. Я имел здесь и приятные