Антон Чехов - Полина Ребенина

посылать их, дабы не конфузить своей фамилии. В „Новое время“ я не посылал ни одного рассказа, в „Газету“ кое-как смерекал два рассказа, и на какие шиши я буду жить в феврале, Бог весть. Вы вообще скептик и не верите в немощи человеческие, но уверяю вас честнейшим словом: вчера, от утра до ночи, весь день я промаялся над рассказом для „Осколков“, потерял время и лег спать, не написав странички… О лености или нежелании не может быть и речи… Если вы будете негодовать и браниться, то будете неправы. Виновен, но заслуживает снисхождения!»

Были и некоторые «политические» соображения, заставлявшие Чехова умалчивать о своем писательстве. В своих обзорах московской жизни он трогал не только явления, но и лиц. В 1883 году он писал Лейкину: «Я уже два раза съел за свои заметки „подлеца“ от самых искренних моих, а А.М.Д. рассказывал мне, что он знает, кто этот Рувер… Он в Петрограде живет… Ему отсюда посылается материал… Талантлив, бестия!..»

Скоро тайну и совсем не удалось сохранить, и Чехов просил Лейкина переменить подпись. «Теперь уже все знают, что я – Рувер, Пушкарев совсем разобиделся, Мясницкий обидится. Все знакомы, – хоть перо бросай. Пускайте без подписи, а я буду говорить, что я уже бросил фельетоны писать. Если же без подписи нельзя, то подпишите какую-нибудь букву (И.В., например)».

В одном из позднейших писем Чехов так характеризует Лейкина: «Это добродушный и безвредный человек, но буржуа до мозга костей. Он если приходит куда или говорит что-нибудь, то непременно с задней мыслью. Каждое свое слово он говорит строго обдуманно и каждое ваше слово, как бы оно ни было случайно сказано, мотает себе на ус в полной уверенности, что ему, Л., это так нужно, иначе книги его не пойдут, враги восторжествуют, друзья покинут, кредитка прогонит… Лисица каждую минуту боится за свою шкуру, так и он. Тонкий дипломат! Если говорит обо мне, то это значит, что он хочет бросить камешек в огород „нигилистов“, которые меня испортили (Михайловский), и брата Александра, которого он ненавидит!.. В своих письмах ко мне он меня предостерегает, пугает, советует, открывает мне тайны… Несчастный хромой мученик! Мог бы покойно прожить до самой смерти, но какой-то бес мешает!» (Суворину, 1888).

Журнал «Осколки» от 4 ноября 1889 года с портретом А. П. Чехова

С момента вступления Чехова в «Новое время» начинается в его жизни новая эра. Не столько факт перехода в большую литературную газету, не столько улучшение его материального положения, сколько самое знакомство его с А. С. Сувориным сыграло здесь огромную роль.

На всю жизнь Чехову запали в память слова известного публициста Скабичевского, написавшего свой отклик на творчество раннего Чехова. В этой рецензии мудрый Скабичевский предостерегал Чехова от спешной, облегченной и внутренне безответственной работы: «Вот таким образом и губятся таланты, которые при благоприятных обстоятельствах, при не таком спешном и даже недобросовестном труде, при тщательном обдумывании и обработке произведений могли бы расцвесть пышным цветом»; молодому писателю приходится «повторяться и повторяться без конца… Кончается тем, что он обращается в выжатый лимон, и, подобно выжатому лимону, ему приходится в полном забвении умирать где-нибудь под забором, считая себя вполне счастливым, если товарищи пристроят его на счет литературного фонда в одну из городских больниц».

Запомнились Чехову эти слова, может быть, именно потому, что задолго до этой рецензии он уже остро ощущал дистанцию меж собою и литераторами «малой» прессы. Еще в 1883 году он говорил: «Я газетчик, потому что много пишу, но это временно…»

14. Служа другим, сгораю сам…

Семья Чеховых была на удивление дружной и сплоченной. Воспитанием своей семьи занимался как раз Антоша Чехов, приехав в Москву в 1879 году. Отец тогда не жил дома, он работал в Подмосковье. Но и стараясь, работая по мере сил, видел он, что благосостояния семьи добиться никак не может. И тогда всю ответственность за семью взял на себя 19-летний Антон. Он любил своих близких, но семейные узы налагали на него тяжкую обязанность по ее обеспечению и заботы о всех ее членах. Постоянная ответственность иногда ощущалась очень тяжело. Но стоило Чехову уехать далеко от семьи, изъять себя из ее забот и ухода, и он испытывал чувство глубокой тоски по дому.

Надо отметить, что отцовский деспотизм в детстве не помешал Антону сохранить к Павлу Егоровичу любовное сыновнее чувство. «Отец и мать – единственные для меня люди на всем земном шаре, – писал он брату, – для которых я ничего никогда не пожалею. Если я буду высоко стоять, то это дела их рук, славные они люди, и одно безграничное их детолюбие ставит их выше всяких похвал, закрывает собой все их недостатки, которые могут появиться от плохой жизни, готовит им мягкий и короткий путь, в который они веруют и надеются так, как немногие».

К тому же несколько лет жизни в Москве сильно изменили Павла Егоровича Чехова. Он помягчел характером, не бранился, не диктовал свою волю. Свой же собственный уклад оставил прежним: долго молился, ходил к вечерне и заутрене, следил за лампадами. Так же любил порядок, аккуратно записывал самые копеечные расходы, вел дневник. Мать же Евгения Яковлевна менялась мало. Целый день убирала, стряпала, шила, только вечером разрешая себе отдых – погадать на картах. Однако характер ее был по-своему нелегким. При всей своей доброте и душевности («Талант в нас со стороны отца, а душа – со стороны матери») она любила жаловаться на жизнь и обвинять всех подряд в ее тяжестях. Антон называл ее «вечно ропщущей». «Мать клянет нас за безденежье» (1882), «Мамаша жива, здорова, и по-прежнему из ее комнаты слышится ропот» (1885). Таковой она осталась и в поздние годы: «То у нее зубы болят, то она плачет, тоскует по родным местам» (запись слов Чехова в дневнике писателя Б. А. Лазаревского, 1899).

Младшие члены семьи взрослели – вместо гимназических мундирчиков и платьев с пелеринками стали нужны студенческие мундиры и взрослое платье, в котором можно было бы пойти в симфоническое собрание; всем требовались уже отдельные комнаты. Если на Грачевке и Сретенке за жилье платили не более 25 рублей в месяц, то на Якиманке – уже 40, а за «дом-комод» на Садовой-Кудринской – 55. Платили не всегда аккуратно, что отразилось в дарственной надписи на книге «В сумерках» «неисправного плательщика» Антона Чехова домовладельцу доктору Я. А. Корнееву.

Семейные расходы росли – заработки Чехова за ними не поспевали. «100 рублей, которые