Антон Чехов - Полина Ребенина

я получаю в месяц, – писал Чехов старшему брату Александру в 1883 году, – уходят в утробу, и нет сил переменить свой серенький, неприличный сюртук на что-либо менее ветхое. Плачу во все концы, и мне остается nihil [ничего]. В семье ухлопывается больше 50… За апрель я получил от Лейкина 70 руб., а теперь только 13-е, а у меня и на извозца нет».

Бедность отступала медленно. Только в 1885 году, как одно из важнейших событий в жизни семьи, Чехов отметил то, что еще «недавно забирали провизию (мясо и бакалею) по книжке (то есть в долг), теперь же я и это вывел, и все берем за деньги». Унизительны были эти ежечасные проявления бедности. Мелочи, которые не должны замечаться, захватывали непропорционально большую область в сознании, теснили духовное, занимали его место. Влияние всего этого на душу человека Чехов изобразит потом в своих рассказах. Он покажет, как средний человек погружен в быт и так сращен с ним, что ему не вырваться, не выбиться, что он думает о нем ежедневно и еженощно и даже в горячечном бреду будет говорить про новые подметки («Гусев»).

Другие члены семьи старались помогать Антону и зарабатывали как могли и когда могли. Антон же должен был – всегда. «Мне нельзя зарабатывать менее 150–180 р. в месяц, иначе я банкрот» (1883), «Аллаху только известно, как трудно мне балансировать и как легко мне сорваться и потерять равновесие. Заработай я в будущем месяце 20—30-ю рублями меньше, и, мне кажется, баланс пойдет к черту, я запутаюсь… Денежно я ужасно напуган…» (1885). И баланс летел к черту весьма часто. То заработки были не те, что ожидал, то они задерживались редакторами по неведомой причине. Даже путешествуя по югу в 1887 году, он должен был систематически посылать рассказы в газету – писал «через силу, поневоле, чтобы не заставить свою фамилию жить на чужой счет, писал мерзко, неуклюже, проклиная бумагу и перо». Когда деньги из газеты опаздывали, отец об этом сына уведомлял.

Здесь проявляется еще одна очень важная черта характера Антона Чехова – самоотверженность, самоотдача, стремление служить другим. Ведь практически с 16 лет он заботился о своей многочисленной семье. Этого не делали его старшие братья – ни Александр, ни Николай. Их вливания в семью были мелкими и непостоянными. У Антона же была денная и нощная забота о куске хлеба. Не для себя, нет, для семьи. «Писанье, – признавался Чехов брату в 1883 году, – кроме дерганья, ничего не дает мне. 100 рублей, которые я получаю в месяц, уходят в утробу и нет сил переменить свой серенький неприличный сюртук на что-либо менее ветхое».

Осенью 1885 года надо уезжать с дачи, но нечем было расплатиться – «Петербургская газета» не высылает причитающиеся Чехову деньги. Он пишет: «Дождь порет во все лопатки. Бррр!.. Чтобы уйти из-под этого серого облачного свода в тепло и цивилизацию Москвы, мне нужно minimum 200 руб., а в кармане один талер – только… Весна, где ты?!»

А вот письмо 1886 года, когда Чеховы перебрались на самую лучшую свою квартиру – в дом Корнеева на Садовой-Кудринской: «Работы от утра до ночи, а толку мало… Денег – кот наплакал… Не знаю, как у Золя и Щедрина, но у меня угарно и холодно… Денег, повторяю, меньше, чем стихотворного таланта. Получки начнутся только с 1 окт[ября], а пока хожу на паперть и прошу взаймы… Пишу много и долго, но мечусь, как угорелый: начинаю одно, не кончив другое… Докторскую вывеску не велю вывешивать до сих пор, а все-таки лечить приходится! Бррр… Боюсь тифа! Понемножку болею и мало-помалу обращаюсь в стрекозиные мощи. Если я умру раньше Вас, то шкаф благоволите выдать моим прямым наследникам, которые на его полки положат свои зубы» (письмо к М. В. Киселёвой от 21 сентября 1886 года).

Конечно, письмо написано в обычной для Чехова шутливой манере. Но… «понемножку болею…» – это требует пояснения. Первые явные признаки туберкулеза легких проявились у Антона Павловича в 1884 году. «Вот уже три дня прошло, – пишет он 10 декабря, – как у меня ни к селу, ни к городу идет кровь горлом… Причина сидит, вероятно, в лопнувшем сосудике». Читаешь эти строки из письма Чехова, и вспоминается латинское изречение: «Светя другим, сгораю сам!» Знал ли он, что с ним происходит? Верил ли сам в версию о лопнувшем сосудике?

Новый приступ кровохарканья в апреле 1886 года. Чехов пишет: «Я болен. Кровохарканье и слаб… Не пишу… Если завтра не сяду писать, то простите: не пришлю рассказа к Пасхе… Надо бы на юг ехать, да денег нет… Боюсь подвергать себя зондировке коллег… Вдруг откроют что-нибудь вроде удлиненного выдыхания или притупления!.. Мне сдается, что у меня виноваты не так легкие, как горло… Лихорадки нет».

Удивительное свидетельство самоотверженности. Из этого письма уже понятно, что знал Чехов о своей болезни! К чему бы иначе поминать о юге? Но что было ему делать с этим знанием, ему – врачу, который очень хорошо представлял, что сулило это заболевание? Да, нужно было ехать на юг, но ведь денег на такой отдых действительно не было! Все заработанное как в трубу вылетало на семейные нужды. И для семьи он был единственной надеждой и опорой!

В октябре 1885 года, отвечая на приглашение Лейкина приехать в Петербург, Чехов писал: «Благодаря тому что я живу большой семьей, у меня никогда не бывает на руках свободной десятирублевки, а на поездку, самую некомфортабельную и нищенскую, потребно minimum 50 рублей. Где же мне взять эти деньги? Выжимать из семьи я не умею, да и не нахожу это возможным…» И это он пишет не о туризме, а о деловой поездке в Петербург!

Как же было разглядеть этот его глубоко запрятанный, самостоятельно воспитанный, взнузданный и стреноженный мир сложных душевных переживаний? Мир сильной воли и самоотдачи! Внешне он казался этаким беззаботным весельчаком и забавником. Почти всем окружающим, хотя были и исключения. Прежде всего следует упомянуть о прозорливости великого художника И. Е. Репина, который при первой же их встрече в 1884 году уловил существеннейшие особенности чеховской натуры.

«Тонкий, неумолимый, чисто русский анализ, – писал Репин, – преобладал в его глазах над всем выражением лица. Враг сантиментов и выспренних увлечений, он, казалось, держал себя в мундштуке холодной иронии и с удовольствием чувствовал на себе кольчугу мужества». И находил в нем много общего с Базаровым.

Особенно огорчали затруднения с любой поездкой. «Езжу теперь в III классе, и как только у меня останется в кармане 20 р.,