Антон Чехов - Полина Ребенина

к нему. «Было это зимой, под вечер, но засветло, – вспоминал Лейкин. – Когда мы подъезжали к его квартире, он сказал мне, указывая на тротуар: „Да вот два даровитых брата идут: один – художник, а другой – писатель. У него очень недурной рассказец был в „Развлечении“. Это были два брата Чеховы: Николай, художник, и Антон. Я встрепенулся. „Так познакомь меня скорее с ними, Лиодор Иванович! – сказал я Пальмину. – Остановимся“. Мы вылезли из саней. Пальмин окликнул Чеховых и познакомил нас. Мы вошли в ближайшую портерную, и, за пивом, я пригласил сотрудничать в „Осколках“ и Антона, и Николая Чеховых“. Так случился переход Антона Чехова из литературной Москвы в литературный Петербург».

Теперь старшим, уважаемым товарищем по писательскому ремеслу стал для Чехова редактор-издатель Лейкин, полагающий, что его «Осколки» ведут какую-то свою линию в литературе. На первых порах Лейкин считал себя чуть ли не наставником Чехова, даже сумел внушить ему, что существует какой-то особый «осколочный» жанр. Чехов отчасти соглашался с этим, писал ему в 1885 году: «Я могу написать про Думу, мостовые, про трактир Егорова… Да что тут осколочного и интересного?»

Поначалу «Осколки» приводили Чехова в восторг. «Не подгуливай ваши передовицы – прелесть был бы журнал!» Для «Чехонте» Лейкин оказался на первых порах очень хорош. У Лейкина были толковость, здравый смысл, сметка. Журнальчик читали. И платил он лучше других, что тоже немаловажно. Для Чехова же с его большой семьей заработок особенно был нужен.

В то время, когда начинал писать Чехов, русский юмор был в сложном положении. Относительная свобода была только в области шутки чисто литературной. Можно было шутить над писателем, пародировать его произведения, уходить в область легкого скандала, окружающего его имя. Но вся область административных злоупотреблений, не говоря уже о злоупотреблениях бюрократических, была изъята из области насмешки. После убийства русского императора в 1881 году цензура сильно ужесточилась. Шутить можно было лишь на личные темы: над тещами и дачными мужьями, старыми девами и кокотками, рождественским гусем и новогодними визитами, пасхальными поцелуями и свадьбами, купцами в Великий пост и масленичным чревоугодием.

В переписке с Чеховым Лейкина, руководившего «Осколками», можно найти десятки заявлений о тех притеснениях, с которыми сталкивался Лейкин как типичный того времени редактор и Чехов как типичный сотрудник по отделу юмористики. То и дело встречаются там сообщения о цензурных циклонах, проносившихся над журнальными корректурами.

«Сегодня на „Осколки“ обрушился сильный цензорский погром, – пишет Лейкин. – Погиб большой мой рассказ, погибли два стихотворения Трефолева, половина стихотворений Пальмина, пол-обозрения „Петербургской жизни“ Билибина и несколько строк из ваших последних мелочишек, – словно Мамай прошел».

«Сегодня над номером 10-м опять разразилась цензорская гроза. Пострадали Трефолев и отчасти Пальмин. Пропала прелестнейшая баллада Трефолева, у меня до неузнаваемости искажен рассказец…»

Между Антоном Павловичем и Лейкиным сложились дружеские отношения и велась интенсивная переписка. Чехов посылает Лейкину свои мелочи и просит о строгости к ним: «Выбирайте и, ради Бога, не церемоньтесь. Данною вам от Бога властью херьте все неудобное и подозреваемое в негодности… Если вы даже вовсе похерите мои заметки и скажете мне: „пас!“ – то и это я приму с легкою душою. Мне дороги не мои интересы, а интересы „Осколков“. К „Стрекозам“ и „Будильникам“ я отношусь индифферентно, но печалюсь, если вижу в „Осколках“ что-либо не вытанцевавшееся, мое или чужое, – признак, что мне близко к сердцу ваше дело».

Материалы поплоше Чехов сбывал в Москве – в «Будильнике», «Зрителе» и т. п.: «В матушке-Москве все сойдет. Сходили мои иностранные романы, сойдут и рисунки брата». Письма Чехова к Лейкину редеют к концу 80-х годов. Случилось это после знакомства со знаменитым издателем Сувориным, в результате чего Чехов стал публиковаться в его журнале «Новое время». Это был, несомненно, переход на ступень выше, выход в настоящую литературу. Чехов, очевидно, не захотел оставаться прежним вкладчиком «Осколков». Письма стали реже и вовсе оборвались в 1892 году. От 1900 года есть только одно письмо Лейкину – краткое, в несколько строк, поздравление к 40-летнему юбилею.

Однако литературный труд времени «Осколков», в отличие от писательства зрелых годов, давался А. Чехову большею частью необычайно, иногда фантастически легко. «Он писал быстро, как бы мимоходом, как пишет журналист, – записал в своих воспоминаниях А. С. Суворин. – Он мне говорил, что один из своих рассказов написал в купальне, лежа на полу, карандашом, положил в конверт и бросил в почтовый ящик. Такие рассказы его походили на анекдоты и вращались в публике. Раз на Волге, на пароходе, один офицер стал ему рассказывать его же рассказы, уверяя, что это случилось с его знакомыми и с ним, офицером».

Вот что вспоминал Короленко: «Знаете, как я пишу свои маленькие рассказы? – И он, оглянув стол, взял в руки первую попавшуюся на глаза вещь – это оказалась пепельница – поставил ее передо мною и сказал: „Хотите, завтра будет рассказ, заглавие „Пепельница“?“ И глаза его засветились весельем. Казалось, над пепельницей начинают уже роиться какие-то неопределенные образы, положения, приключения, еще не нашедшие своих форм, но уже с готовым юмористическим настроением…»

Не только свои шаржи в «Осколки», но даже самые прекрасные из своих «субботников» для «Нового времени» в то время он писал сразу набело, порою буквально без единой помарки. Но перед тем как перенести две-три фразы на бумагу, Чехов долго и тщательно обдумывал их. В одном из своих писем он писал Грузинскому: «Надо, чтобы каждая фраза, прежде чем лечь на бумагу, пролежала в мозгу дня два и обмаслилась».

Конечно, и в молодости бывало, что под влиянием неблагоприятных обстоятельств этот труд давался Чехову далеко не так легко. «В настоящее время, – писал он Лейкину в 1886 году, – я изображаю из себя человека обалделого и замученного. Три недели выжимал из себя святочный рассказ для „Нового времени“, пять раз начинал, столько же раз зачеркивал, плевал, рвал, метал, бранился и кончил тем, что опоздал и послал Суворину плохую тянучку, которая, вероятно, полетит в трубу. Так мучился, что тысячи целковых гонорара мало… Сегодня у меня мать именинница, я отдыхаю и не верю своим глазам, что я отдыхаю».

В другом письме он пишет тому же Лейкину: «Опять я не шлю рассказа… Что сей сон значит, я и сам не знаю… Моя голова совсем отбилась от рук и отказывается сочинительствовать… Все праздники я жилился, напрягал мозги, пыхтел, сопел, раз сто садился писать, но все время из-под моего „бойкого“ пера выливались или длинноты, или кислоты, или тошноты, которые не годятся для „Осколков“ и так плохи, что я не решался