Антон Чехов - Полина Ребенина

глаз. Я не верю и давно уже мысленно похоронил ту Моську, которая смеялась, когда-то шла ко мне на руки и разумно говорила лично мне „папа“. В первое время я страшно волновался и страдал, но теперь одеревенел; я уже способен рассуждать и вычислять, где заказать гробик, какого попа позвать на похороны и т. д., но чувствую, что что-то большое, сильное, жизненное оторвалось у меня в груди надолго и залегло там тяжестью, превращающей меня в манекен и притупляющей мои нервы. Оторвалось, вероятно, то, что вдруг выросло у меня при рождении ребенка. Так это или не так – покажет время. Но с Мосей я теряю очень много чего-то такого, что я не осмыслил еще, не подыскал названия, но это что-то чересчур уж велико. Дай только Бог, чтобы пришлось по силам…»

«Сегодня девятые, должно быть, сутки, как весь мир и вся вселенная сосредоточились для меня в маленькой кроватке, на дне которой лежит маленький трупик, стонущий ежесекундно, без перерыва, при каждом вдыхании какой-то хордочкой в горле. Стон этот, напоминающий колесо блока, скрипящего при опускании бадьи в невидимую глубину колодца, выше сил слабого смертного. Шумы, стоны и трески бездушных машинок, надоедающие и растравляющие нервы, бесконечный сиплый вой и бой испорченных часов, скрип грифеля об доску, точение ножей друг об друга – сладостнейшая музыка в сравнении с этим бессознательным стоном. В нем я слышу что-то вопиющее, укоряющее меня как родителя и глубоко переворачивающее душу. Я создал этого несчастного маленького страдальца, и страждет он по моей вине, потому что я не дал ему лучших питающих соков при зачатии. Стон этот одурачивает, одурманивает, делает чувствительным и бесчувственным, рождает крайности: упреки, слезы, смех, горечь, холод и жар. И что хуже всего – стон этот беспрерывен. Мать от него сошла с ума. Она третьи сутки ходит без сна с открытыми глазами, полублуждающим взглядом без смысла и тоже стонет, стонет без конца с глубоко затаенной и для себя даже не обнаруженной раной где-то внутри. Не отвечает на вопросы или отвечает невпопад, потому что не слышит ничего, кроме гнетущего стона из кроватки. Зачем нам, бедным слабым людям, даны такие дивные проводники, как нервы?! Мы недостойны их. Наш дух-правитель слабее проводящих его нитей…»

[Телеграмма] «МОСЯ УМЕРЛА АМИН ЧЕХОВ»

«1 февраля 1884, Таганрог

Антоне!

Сейчас мое крохотное, маленькое существо покончило свое существование. Я не видел самый момент смерти в смысле часовой дроби, но застал только что почивший труп. На лице было то же знакомое выражение моей Моси, та же красота, та же ласка, то же детское наивное незлобие, то же подобие человека, не искаженное смертью. Поразил меня прежде всего ее мертвенный покой, так неожиданный после конвульсий. Этот покой сразу пронзил что-то внутри меня молнией жгучей и острой и заставил на секунду застыть кровь. Тело было еще горячо, головка горела, но холод смерти уже веял от него с ужасающей силой… Что я испытал, стоя у кроватки, – я уже забыл, хотя с той поры прошло не много минут. Я не могу вызвать этого в своей памяти. Прочувствовать – тоже не могу. Нужно, чтобы для этого повторилось то же событие, та же смерть. Остался только след этих секунд, но глубокий, красноречивый и, вероятно, пагубный в будущем.

Допишу после. Нет сил. Внутри и вне меня все кричит одно: „Мося! Мося! и Мося!..“ Анна сошла с ума. Она не мыслит, не сознает, но чувствует потерю. Все лицо ее – зеркало страдания. Был гробовщик. У трупика шел торг; шла речь об овальном и простом гробике, о глазетовой и атласной обивке. Он просил 15, я давал 8; помирились на 10. А Мося, моя Мося тут же лежала в мирном покое, чуждом торга. А как она страдала в ужасной, сжимавшей нам всем дыхание агонии!»

Страшно читать эти письма Александра, страшная трагедия в семье Чеховых. Но какая сила слова! Недаром Антон Павлович говорил, что Александр пишет удивительные, потрясающие письма. Ах, если бы он мог опубликовать что-то подобное в печати? Но, по-видимому, был он в тисках заказов от юмористических изданий! А ему бы трагедию написать!

Впоследствии у Александра родилось еще двое детей, а 28 мая 1888 году его жена Анна умерла. После смерти Анны Ивановны уже осенью 1888 года Александр сошелся с гувернанткой своих детей и вскоре на ней женился. Новую жену Александра Чехова звали Натальей Александровной Гольден. Сестер Гольден хорошо знали все три старших брата Чеховы. Анна, старшая сестра, была гражданской женой Николая Чехова. А у Антона когда-то, еще в студенческие годы, была «история» с младшей сестрой Натальей.

Актер Михаил Чехов, сын Александра и Натальи, напишет: «Когда я подрос, мне рассказали, что Антон Павлович и моя мать любили друг друга. Почему они не женились, осталось для меня неизвестным». Это случилось еще до брака с ней Александра. Вот какая сложная мелодрама произошла у братьев Чеховых с «тремя сестрами» семейства Гольден.

17. Доктор Чехов

На последнем курсе университета Антон Чехов проходил практику в Чикинской земской больнице на окраине Воскресенска, у доктора П. А. Архангельского. Доктор жил один, иногда после работы у него собирались коллеги. Здесь царил дух разночинцев 1860 годов, еще сохранившийся в медицинской среде. Настрой был либеральный, говорили о Щедрине, декламировали Некрасова…

Александр Павлович Чехов с женой Н. А. Гольден и сыновьями Антоном и Николаем. 1893 г.

Присутствовал здесь и Чехов, поддерживал беседу, шутил. Прислушивался, наблюдал, наматывал себе на ус. Распевали хором «Дубинушку» и «Укажи мне такую обитель». Это привлекло внимание полицейского надзирателя, встреча с которым закончилась составлением протокола о нарушении порядка. А в 1884 году ожидалось окончание А. П. Чеховым врачебного курса. Накануне этого важного события, в мае 1884 года, он написал редактору журнала «Осколки» Н. А. Лейкину: «Завтра у меня последний экзамен, а послезавтра моя особа будет изображать то, что толпа величает „доктором“ (если, конечно, выдержу завтрашний экзамен). Заказываю вывеску „доктор“ с указующим перстом, не столько для врачебной практики, сколько для устрашения дворников, почталионов и портного. Меня, пишущего юмористическую дребедень, жильцы дома Елецкого величают доктором, и у меня от непривычки ухо режет, а родителям приятно; родители мои благородные плебеи, видевшие доселе в эскулапах нечто надменно-суровое, официальное, без доклада не впускающее и пятирублевки берущее, глазам своим не верят: самозванец я, мираж или доподлинно доктор? И такое мне уважение оказывают, словно я в исправники попал. Они мнят, что в первый же год я буду ворочать