Антон Чехов - Полина Ребенина

определила моя жена, тоже познакомившаяся с Чеховым. По ее мнению, в лице Чехова, несмотря на его несомненную интеллигентность, была какая-то складка, напоминавшая простодушного деревенского парня. И это было особенно привлекательно. Даже глаза Чехова… лучистые и глубокие, светились одновременно мыслью и какой-то почти детской непосредственностью. Простота всех движений, приемов и речи была господствующей чертой во всей его фигуре, как и в его писаниях. Вообще в это первое свидание Чехов произвел на меня впечатление человека глубоко жизнерадостного. Казалось, из глаз его струится неисчерпаемый источник остроумия и непосредственного веселья, которым были переполнены его рассказы. И вместе угадывалось что-то более глубокое, чему еще предстоит развернуться… Мне Чехов казался молодым дубком, пускающим ростки в разные стороны, еще коряво и порой как-то бесформенно, но в котором уже угадывается крепость и цельная красота будущего могучего роста».

Юмор, ярко проявившийся в творчестве Чехова 1880-х годов, был неотъемлемой чертой и его характера. Речь Антона Павловича была украшена шутками, смелыми, неожиданными сравнениями. Чехов, как никто, умел несколькими словами показать забавное в людях или жизненных ситуациях. Несомненно, Антон Павлович обладал настоящим талантом актера-юмориста.

Он был необыкновенным тружеником, работал каждый день, независимо от настроения, упорно и много. «Работать и иметь вид работающего человека в промежутки от 9 часов утра до обеда и от вечернего чая до сна вошло у меня в привычку, и в этом отношении я чиновник», – писал Чехов. Антон Павлович образно говорил: «Я липну к своему креслу», «привинчиваю себя к столу». Один из знакомых писателя, А. С. Лазарев-Грузинский, не раз бывавший в кудринском доме, так передает свое впечатление о редкой работоспособности Чехова: «Он [Чехов] все сидит, пишет, пишет, пишет. Нет дня, когда бы он не писал… Порой, если нет [медицинской] практики, он по целому дню носу не показывает на улицу. Ужасный архитруженик».

В этом смысле была Чехову ненавистна богема с ее неорганизованностью, спонтанностью, нежеланием систематически работать. «Тут день прогуляешь, и то совесть мучает, а они могут всю жизнь кутить», – негодовал он по адресу некоторых знакомых литераторов. Постоянное, планомерное творчество стало основным содержанием его жизни и давало ему удовлетворение и радость.

Как правило, душевная зрелость приходит с годами. Но тех, кто знал Чехова во второй половине 1880-х годов, то есть в возрасте 26–28 лет, поражала его внутренняя зрелость. «Тут день прогуляешь, и то совесть мучает, а они могут всю жизнь кутить», – негодовал он по адресу некоторых знакомых литераторов. Порой напряженность работы тяготила писателя. Но в конечном итоге творчество давало ему самое большое удовлетворение и радость. Оно рождало у Чехова чувство кровной связи с людьми, с окружающей жизнью. Оно было вдохновляющим открытием нового. Творчество укрепляло писателя, делало его сильнее. И можно без преувеличения сказать, что труд был смыслом жизни писателя.

Антону Павловичу было присуще редкое умение быть до конца правдивым, прямым, открытым не только перед людьми, но и перед самим собой. Чехов всегда «был», а не «казался». С полным правом он мог сказать о себе: «Мне кажется, что меня можно скорее обвинить в обжорстве, в пьянстве, в легкомыслии, в холодности, в чем угодно, но только не в желании казаться или не казаться».

Душевная зрелость редко связана с молодостью, обычно она приходит с годами. Вот почему мудрость и старость – синонимы. Но тех, кто знал Чехова в 80-х годах, поражала его внутренняя зрелость. В. И. Немирович-Данченко, встречавшийся с писателем в то время, отмечал его большое внутреннее равновесие, спокойствие, независимость, вдумчивость. Другой современник так передавал свое впечатление от молодого Антона Павловича: «От Чехова веяло умом, в нем была видна большая духовная сила, в манере держать себя сквозило какое-то внутреннее благородство, и мне казалось, что от Чехова не может укрыться ни малейшая фальшь и ему невозможно солгать».

Чехов был по-настоящему привязан к своей семье, всегда ощущал глубокую внутреннюю связь с нею. Уезжая куда-либо, Антон Павлович скучал без родных и писал длинные письма «господам кудринцам», как шутливо он называл своих домашних. «Я помню, когда разговор начинался о семье, о родных вообще, как он [Антон Павлович] тепло, с какой любовью говорил всегда о своей матери, о сестре, о братьях», – рассказывает К. А. Каратыгина.

Возражая знакомому литератору, которого тяготило бремя семейных дел, Чехов в свойственной ему полушутливой манере писал: «У меня тоже есть „родственный клобок“… Впрочем, мой клобок, если сравнивать его с наростом, представляет из себя нарост доброкачественный, но не злокачественный. Клобок мой отлично шьет мне сорочки, отлично варит и всегда весел. Зимой клобок состоит из 8 человек, а летом из 5 (в том числе 2 прислуги). Во всяком случае, мне чаще бывает весело, чем грустно, хотя если вдуматься, то я связан по рукам и ногам… У Вас, батенька, квартирка, а ведь у меня целый дом, хоть и паршивенький, но все-таки дом, да еще двухэтажный… У Вас жена, которая простит вам безденежье, а у меня порядок, который рухнет, если я не заработаю определенное количество рублей в месяц, рухнет и повалится мне на плечи тяжелым камнем».

В доме на Садовой-Кудринской вместе с А. П. Чеховым жили мать Евгения Яковлевна, сестра Мария Павловна, младший брат Михаил Павлович. Отец писателя Павел Егорович, квартировавший у сына Ивана Павловича, ежедневно бывал в кудринском доме. Здесь эпизодически жили брат писателя Николай Павлович и тетушка Федосья Яковлевна с сыном Алексеем Алексеевичем. Зимой 1888/89 года в семье писателя жил сын знакомых Сережа Киселев.

Друзья и знакомые Чехова часто посещали этот гостеприимный дом-комод. Бывали здесь писатели Гиляровский, Короленко, А. С. Лазарев-Грузинский, Леонтьев-Щеглов и многие другие. В кудринском доме царила атмосфера дружбы, творческого труда, бескорыстной любви к литературе и искусству, теплоты, внимания к человеку. И неслучайно В. Г. Короленко назвал вторую половину 1880-х годов самым счастливым временем в жизни чеховской семьи.

«В родной семье редко чувствуешь себя так душевно легко, тепло и уютно, как чувствовал я себя в радушной семье Чехова», – отмечал И. Л. Леонтьев-Щеглов. «Семейство ваше приняло меня так душевно, что я чувствовал себя в нем, как в родном мне семействе», – сообщал А. Н. Плещеев писателю. Близкий к дому Чехова человек, музыкант А. И. Иваненко, писал Антону Павловичу: «Прежде всего я страшно соскучился без Вас и Вашей семьи, вспоминаю с удовольствием то время, когда имел возможность слушать и мотать на ус то, что делалось в Вашей семье, ценю искренне добрые отношения, любовь и ласку Вашу и всех Ваших… Самое лучшее, что я видел, происходило в Вашей семье».

Поэт А. Н. Плещеев ласково называл семью писателя «милой Чехией». Образ этой трудолюбивой, гостеприимной, дружной семьи встает из стихотворения А. Н. Плещеева,