Антон Чехов - Полина Ребенина

неизвестного человека», «Моя жизнь» и многие другие). Спорили об искусстве, обсуждали литературные новинки. Все это было интересно, профессионально – кроме этого, они ничем больше не были заняты, это и было их дело, которому они отдавали все душевные силы.

Просыпались в Бабкине все очень рано. В семь утра Антон уже сидел за столиком, сделанным из швейной машины, поглядывал в большое квадратное окошко на великолепный вид и писал. Работал он тогда в «Осколках» и в «Петербургской газете» и щедро описывал бабкинские впечатления. Обедали тоже рано, около часу дня. Антон был страстным любителем искать грибы и во время ходьбы по лесу легче обдумывал темы. Близ Дарагановского леса стояла одинокая Полевщинская церковь, всегда обращавшая на себя внимание писателя. В ней служили всего только один раз в год, на Казанскую, и по ночам до Бабкина долетали унылые удары колокола, когда сторож звонил часы. Эта церковь с ее домиком для сторожа у почтовой дороги дала Антону мысль написать «Ведьму» и «Недоброе дело».

Возвратившись из лесу, все пили чай. Затем Антон опять усаживался за писание, позже играли о крокет, а в восемь часов вечера ужинали. После ужина шли в большой дом к Киселевым. Это были превосходные, неповторимые, никогда ранее не испытанные вечера. А. С. Киселев и В. П. Бегичев сидели у стола и раскладывали пасьянсы. Е. А. Ефремова аккомпанировала, тенор Владиславлев пел, а все Чеховы усаживались вокруг Марии Владимировны и слушали ее рассказы о Чайковском, Даргомыжском, Росси, Сальвини. Брат Михаил утверждал, что любовь к музыке развилась в Антоне Чехове именно тогда, в Бабкине. В эти вечера много говорилось о литературе, искусстве, смаковали Тургенева, Писемского. Много читали: в имении получали все толстые журналы и много газет.

Мария Владимировна не скрывала, что Чайковский ей очень нравился и с своей стороны был в нее влюблен, но сделать ей предложение, когда она была девушкой, опоздал. Попросту – он ее прозевал. А случилось это так (со слов Марии Владимировны): «Бегичев был директором тогдашних императорских театров. Овдовев, он женился на знаменитой тогдашней певице М. В. Шиловской. Таким образом, дочь Бегичева, Мария Владимировна, уже взрослая двадцатилетняя девушка, да еще писаная красавица, оказалась вдруг падчерицей и должна была жить под одной кровлей со своей мачехой. М. В. Шиловская была очень ревнива к падчерице. Бегичевы жили открыто, в их обширной квартире собиралась вся Москва, но главным образом их посещали театральные, музыкальные и всякие другие знаменитости, в числе которых находился и Чайковский. Все это были люди свежие, молодые, интересные, и весьма естественно, что они группировались около молодой хозяйки. А у М. В. Шиловской в это время были уже взрослые сыновья (один из них, К. С. Шиловский, был автором известного в свое время романса „Тигренок“ – „Месяц плывет по ночным небесам…“).

Отсюда – ревность. Мало-помалу жизнь для Марии Владимировны, у нее же в доме, стала тяжелой. Начались сцены. Этих отношений не могли не замечать молодые люди, окружавшие падчерицу, – так они стали прозрачны. И вот однажды за большим обедом, почувствовав себя оскорбленной, Мария Владимировна не выдержала, разрыдалась и, вскочив из-за стола, выбежала в другую комнату. Сидевший в это же время за столом один из гостей, а именно А. С. Киселев, бросился вслед за ней и сделал ей предложение. Она ответила ему: „Хуже не будет“. И дала ему согласие. В эту же самую минуту вслед за Киселевым вбежал в комнату и П. И. Чайковский и тоже сделал ей предложение, но было уже поздно». А счастье было так близко, так возможно…

И. И. Левитан. Усадьба Бабкино. 1885 г.

Но остается загадкой, каким образом при всей этой оживленной, насыщенной жизни ухитрялся Чехов находить время для своей работы. А ведь его творчество отличалось, как всегда, высокой продуктивностью. Всем сообществом они устраивали представления или юмористические суды. Вначале над Левитаном (он жил сначала неподалеку, а потом тоже переселился в Бабкино), потом над Николаем Чеховым как нарушителем «питейного устава». На столе стояли конфискованные бутылки с наливкой как вещественное доказательство; члены суда их тщательно пробовали. Антон Павлович, одетый в шитый золотом бегичевский мундир, который подходил ему по росту, но был свободноват, выглядел очень внушительно, его судейские вопросы свидетелям и подсудимому вызывали непрерывный хохот зрителей. Бегичеву разрешали надевать для танцев студенческий мундир Михаила, который тому был настолько узок, что танцевать можно было – к общему веселью – только расставив руки широко в стороны.

Разыгрывали шарады – рядились эфиопами, турками. Катались на лодках и на ослах. Писали пародии, шутливые рецензии. Чехов написал пародию на современные женские романы – «Любовь без зыби»: «Был полдень… Заходящее солнце своими багряно-огнистыми лучами золотило верхушки сосен, дубов и елей… Было тихо; лишь в воздухе пели птицы, да где-то вдали грустно выл голодный волк…» Писал он и стихи в духе фольклорных нелепиц:

Купила лошадь сапоги,

Протянула ноги,

Поскакали утюги

В царские чертоги.

Сказал карась своей мамаше:

«Мамаша, дайте мне деньжат».

И побежал тотчас к Наташе

Купить всех уток и телят.

Именно к Бабкину относятся чеховские шутливо-лирические стихотворные строки:

Милого Бабкина яркая звездочка!

Юность по нотам allegro промчится,

От свеженькой вишни останется косточка,

От скучного пира – угар и горчица.

Чехову не была свойственна поза труженика с нахмуренным челом. Он не делал выговоров отвлекавшим его от писательства. И сам все время отвлекался – на гостей, на рыбалку, на походы за грибами. Но часто в самый разгар веселья – и в бабкинской гостиной, и на Якиманке, и на Садовой-Кудринской – он вдруг вставал, уходил к себе. Впрочем, скоро возвращался.

«Он всегда думал, всегда, всякую минуту, всякую секунду. Слушая веселый рассказ, сам рассказывая что-нибудь, сидя в приятельской пирушке, говоря с женщиной, играя с собакой – Чехов всегда думал. Благодаря этому он иногда сам обрывался на полуслове, задавал вам, кажется, совсем неподходящий вопрос и казался иногда даже рассеянным. Благодаря этому он среди разговора присаживался к столу и что-то писал на своих листках почтовой бумаги; благодаря этому, стоя лицом к лицу с вами, он вдруг начинал смотреть куда-то вглубь себя…» (В. А. Тихонов).

Эта поведенческая черта, некая отрешенность в моменты самого буйного веселья, характерна для многих творческих личностей. Примерно то же самое современники писали и о В. А. Жуковском, и о И. С. Тургеневе. В работу Чехов включался мгновенно, без всякой раскачки. Сказывалась жестокая школа юмористического писания к сроку – независимо от настроения, здоровья, условий, времени суток.