Антон Чехов - Полина Ребенина

Эта школа выработала литературного профессионала высокого класса. Рассказ «Егерь» (1885), художественно совершенный, Чехов написал в купальне, лежа на животе на полу, карандашом; тут же, не переписывая, заклеил в конверт и по пути домой занес на почту.

«Сирену» (1887) автор, по собственному его признанию, написал без единой помарки, поставив этим своеобразный личный рекорд. Рассказ обычно сначала долго обдумывался – во время езды на извозчике в дальние концы, рыбной ловли, в грибном лесу и, наконец, во время хождения из угла в угол по комнате. Потом он писал не отрываясь. Если дело шло и рассказ был короткий, он мог быть занесен на бумагу за два – два с половиной часа. Например, так сочинен рассказ-монолог «О вреде табака» в 1886 году.

В представлении молодого Чехова это был идеальный вариант, каковой удавалось осуществить далеко не всегда. «Начал я рассказ утром, – излагал он Лейкину историю писания „Отравы“ (1886), – мысль была неплохая, да и начало вышло ничего себе, но горе в том, что пришлось писать с антрактами. После первой странички приехала жена А. М. Дмитриева просить медицинское свидетельство; после 2-й получил от Шехтеля телеграмму: болен! Нужно было ехать лечить… После 3-й страницы – обед и т. д. А писанье с антрактами то же самое, что пульс с перебоями».

Получившая в те годы всенародное признание опера Чайковского «Евгений Онегин» и все то, что рассказала о композиторе Мария Владимировна, окружили его образ в глазах Чеховых каким-то особым обаянием. И когда в середине октября 1889 года он пришел в Москве к ним в гости, то это показалось всем чем-то необыкновенным. Он пришел запросто, посидел, достал из бокового кармана свою фотографию, на которой была уже заготовлена надпись: «А. П. Чехову от пламенного почитателя. 14 октября 1889 года. П. Чайковский», и преподнес ее Антону. Затем они разговаривали о музыке и о литературе. Они обсуждали содержание будущего либретто для оперы «Бэла», которую собирался сочинить Чайковский. Он хотел, чтобы это либретто написал для него по Лермонтову Антон Чехов. Он уже все расписал: Бэла – сопрано, Печорин – баритон, Максим Максимыч – тенор, Казбич – бас.

«Только, знаете ли, Антон Павлович, – сказал Чайковский, – чтобы не было процессий с маршами. Откровенно говоря, не люблю я маршей». Он ушел, и то восхищение, которое уже давно вся семья Чеховых испытывала по отношению к нему, стало от этого посещения еще больше. Антон ответил Чайковскому на его фотографию посвящением своей книжки «Хмурые люди». Предыдущая же его книга, «В сумерках», как известно, была посвящена писателю Д. В. Григоровичу.

Казалось бы, что такое хозяева дачи, которую ты в качестве дачника снимаешь у них на короткие летние месяцы? Проходит лето, ты возвращаешься в город и забываешь о них навсегда. Но стоило Чехову снять дачу в Бабкино или же позже у неведомых ему Линтваревых, и он сразу уверовал, что все они – прекрасные, милые люди, и на многие годы включил эти семьи в круг своих близких друзей, или, по его выражению, «зажег неугасимую лампаду» перед ними. Он сдружился не только с Киселевыми и Линтваревыми, но с их детьми, с их гостями и родственниками, все они впоследствии приезжали и даже жили у Чеховых.

21. Исаак Левитан

Знакомство Антона Чехова с Левитаном началось еще в Москве: брат Николай учился с ним вместе в Училище живописи, ваяния и зодчества. Левитан был человек порывистый, мог восторгаться, влюбляться, делиться с друзьями чувствами, от восторга переходить к отчаянию, как и подобает настоящему таланту или же неврастенику. Молодой Чехов был гораздо сильнее и крепче, очень сдержанный, мог казаться и холодноватым.

В 13 лет Исаак Левитан поступил в Московское художественное училище, его одноклассником оказался замечательный русский импрессионист Константин Коровин. Первым же его учителем был знаменитый художник Василий Перов, который писал по преимуществу жанровые сцены. А 14-летний Исаак Левитан приглянулся ведущему параллельный класс пейзажисту Алексею Саврасову. Тот, по-видимому, разглядел в нём «родственную душу» и попросил Перова перевести к нему юношу. Саврасов организовывал уроки достаточно своеобразно – он часто писал вместе с учениками на природе, пленэре, и пытался научить их не копировать природу, а чувствовать ее. Мог принести ветку дуба и попросить учеников написать ее, и не просто так, а чтобы дуб шумел. Редко у кого это получалось, но Левитан понимал Саврасова с полуслова, и в его картинах природа оживала.

А в 1879 году Левитана, как представителя еврейской национальности, попросили уехать из Москвы в 24 часа. Тогда в стране было тяжкое время – разгул деятельности революционеров-террористов, которые представителей власти расстреливали, как куропаток. Даже на царя было совершено несколько серьезных покушений. Многие связывали этот беспредел с еврейской диаспорой, и потому ее представителей из крупных городов выселяли. Но, как мы знаем, это не помогло, и в 1881 году император Александр II был народовольцами убит.

Но царящая в стране обстановка жизнь еврейского юноши Левитана осложнила. Трудно стало получить и диплом классного художника. Саврасов под конец жизни запил, Исаак разыскал его в какой-то ночлежке. И тот не отказал, поддержал своего ученика и, трясущийся от похмелья рукой, вывел на выпускной картине, написанной Левитаном: «Серебренная медаль».

Исаак Левитан. Автопортрет. 1880 г.

Училище Левитан всё же окончил, поселился в квартире с художником Алексеем Степановым – вдвоём снять жильё выходило дешевле. Часто ходил с ним на охоту. Степанов как художник-анималист великолепно умел писать зверей, а Левитан – пейзажи. И они дополняли друг друга. Иногда пейзаж Левитана Степанов дополнял каким-либо зверем, например волком на картине «Зимой в лесу». А в 1879 году Левитан написал картину «Осенний день. Сокольники». Он очень любил писать именно осенние пейзажи, которые, с одной стороны, отличались грустью и тревогой, а с другой – уводили в состояние покоя и созерцания.

Эту картину увидел брат Антона и друг художника – Николай Чехов. И так описал свои впечатления от картины: «И нравится, и не совсем. Осенний день я не могу почувствовать вполне… Я догадываюсь… Принудительно догадываюсь… Раз на дорожке листва, по бокам стоят рыженькие деревья – все ясно: не весна, не лето, а осень. А вот осеннего настроения не воспринимаешь. Пейзаж не живет своей собственной жизнью. Мне кажется, по аллее надо пустить красивую одинокую женщину в черном платье. Я бы так и сделал. Будет центр картины: через это прекрасное создание я пойму, что осенний день грустен…»

И. И. Левитан. Осенний день. Сокольники. 1879 г.

И он предложил