Антон Чехов - Полина Ребенина

Принимал его Лейкин превосходно, на самом высоком уровне. После возвращения в Москву Чехов сразу же отправил ему благодарственное письмо: «Н. А. Лейкину, 28 декабря 1885 года. Москва. Ну, добрейший и гостеприимнейший Николай Александрович, наконец-таки я сел за стол и пишу Вам. Поездка в Питер и праздничная галиматья совсем сбили меня с толку. Дела по горло, но сядешь писать – не пишется: то и дело начало зачеркиваешь; к больному надо ехать – проспишь или за писанье сядешь… Виденные мною порядки петербургских редакций воспеваю, где только возможно. Вообще воспеваю весь Петербург. Милый город, хоть и бранят его в Москве. Оставил он во мне массу самых милых впечатлений. Очень возможно, что в данном случае, в суждении своем о Питере, мои мозги подкуплены. Ведь жил я у Вас как у Христа за пазухой. Всё мое питерское житье состояло из сплошных приятностей, и немудрено, что я видел всё в розовом цвете… Даже Петропавловка мне нравилась. Путаница в голове несосветимая: Невский, старообрядческая церковь, диван, где я спал, Ваш стол, Билибин, Федя, толстый метранпаж, полотенца на стенах, борода Тимофея, Борель, Палкин, земляные груши, сиг, перинка для Рогульки и Апеля, Сенной рынок, Лейферт… Ясно очерченной картины нет, а всё какие-то отрывки. Что ясно помню, так это рыло Апеля Апелича и целодневное молчаливо-созерцательное хождение Феди по комнатам, остальное же в тумане, точно сон… Этим туманом я обязан Вам, ибо в какие-нибудь три дня Вы навалили на мои нервы столько впечатлений, что голове в пору разорваться. А ел-то и пил я у Вас! Точно я не в Питере был, а в старосветской усадьбе… Кстати: свежих сигов в Москве нет. Конечно, Вы и без меня знаете, как я благодарен Вам за Ваше гостеприимство и возню с моей тяжеловесной особой, но все-таки считаю нужным констатировать еще раз эту благодарность. 10 000 раз спасибо».

Пробыл Чехов в гостях у Лейкина две недели. Лейкин был хозяин хлебосольный, кормили у него до отвала. Дом был огромный, богатый, набитый всяким добром. Более всего Чехова поразила особая перинка для лейкинских собак – Рогульки и Апеля. Потом в «Каштанке» появится маленький матрасик как показатель новой роскошной собачьей жизни, а сами лейкинские псы – с остротами об их взаимоотношениях – долго будут обыгрываться в чеховских письмах.

Ресторан «Палкин» в Петербурге

Каждое утро у подъезда на паре сытых лошадей ждал кучер Лейкина Тимофей, любивший вспоминать, как он служил у графа Строганова. Ехали в Петропавловскую крепость, или в балаганы на Марсовом поле, или на Сенной рынок, или в старообрядческую церковь Николая Чудотворца на Николаевской улице, или – по наказу Павла Егоровича – к зданию Святейшего Синода. Лейкин в Петербурге знал все – кажется, не было места, которое бы не было описано в какой-нибудь из тысяч его сценок.

Обедали у лучших рестораторов – Бореля или Палкина. По возвращении в Москву Чехов написал брату Александру: «Я был поражен приемом, к(ото)рый оказали мне питерцы. Суворин, Григорович, Буренин… все это приглашало, воспевало… и мне жутко стало, что я писал небрежно, спустя рукава. Знай, мол, я, что меня так читают, я писал бы не так на заказ…» (4 января 1886 года).

Однако, несколько лет работая у редактора «Осколков», систематически с ним переписываясь, встречаясь, Чехов в то же время накопил к нему немало претензий. Позже в письме к А. С. Суворину Чехов даст краткую и точную характеристику Лейкина: «Это добродушный и безвредный человек, но буржуа до мозга костей. Он если приходит куда или говорит что-нибудь, то непременно с задней мыслью. Каждое свое слово он говорит строго обдуманно и каждое ваше слово, как бы оно ни было случайно сказано, мотает себе на ус в полной уверенности, что ему, Лейкину, это так нужно, иначе книги его не пойдут, враги восторжествуют, друзья покинут, кредитка прогонит. Лисица каждую минуту боится за свою шкуру, так и он». Это описание личности Лейкина Чехов кончает так: «Несчастный хромой мученик! Мог бы покойно прожить до самой смерти, но какой-то бес мешает…»

В Петербурге Чехов познакомился с известным издателем Сувориным. Познакомились они заочно. Писатель Дмитрий Григорович все уши прожужжал своему другу Суворину о блестящем таланте, который надо непременно спасать из юмористических журнальчиков и публиковать в «Новом времени». Особенно понравился Григоровичу чеховский рассказ «Егерь». Таких рекомендаций Суворин получал немало. Но на рассказы Чехова все же взглянул, и, видимо, они его впечатлили. Что-то такое в них было, но как небрежно написано! Как будто за автором кто-то гнался.

Чехов и сам тогда к своему творчеству серьезно не относился. Да и никто из близких его творчество по-настоящему не одобрял – советовали не менять медицину на бумагомарание. В эти пять лет скитаний по юмористическим газетам и журналам Чехов привык смотреть поверхностно на свое писательство: не тратил на него времени (не более суток на рассказ!), берег до лучших времен сюжеты и героев. Мечтал, что когда-нибудь, возможно, он развернется…

Однажды, еще до знакомства с Чеховым, Лев Толстой заметил в беседе об одном из рассказов, опубликованных под псевдонимом Чехонте, что, несмотря на живость повествования, таких можно написать тысячу и все равно судить о степени таланта автора будет весьма затруднительно. Суворин передал этот разговор Чехову, на что тот с грустью заметил, что действительно написал уже тысячу таких рассказов.

Молодых людей, мечтавших зарабатывать литературным трудом и прославиться на литературной ниве, было не счесть. Издатели это прекрасно понимали и платили за их произведения сущие копейки. Талантливые литераторы тонули на страницах «мелкой» прессы, развлекательных журналов и всевозможных «листков», терялись за своими многочисленными псевдонимами, подчас так и не узнанные читателями. У Чехова тоже было больше 50 псевдонимов, но его не знал никто. Он боялся оставлять медицину, писал лишь в свободное время – 2–3 часа вечером и немного ночью, когда и мысли путаются и сил на что-то серьезное не остается.

Суворин написал ему ободряющее письмо, видно, что-то все-таки в его веселых рассказиках увидел. Оно, как и несколько сот других его писем, до нас не дошло, но мы можем судить о нем по ответу Чехова: «Как освежающе и даже вдохновляюще подействовало на мое авторство любезное внимание такого опытного и талантливого человека, как Вы, можете судить сами… Ваше мнение о выброшенном конце моего рассказа я разделяю и благодарю за полезное указание. Работаю я уже шесть лет, но Вы первый, который