Евразийство. Том II. Евразийский временник. Книга 4, 1925 год - Коллектив авторов

можно сделать дерево здоровым. Он стремится показать согласуемость его ереси с истиной. Но как сможет он сделать это, если признал истину и свой домысел равночестно истинными, если отъединился от истины, устремившись стать над нею, отпал от нее, поставил себя во внешнее к ней отношение? Ведь тем самым истина перестала быть ему доступною, обратилась для него только в слово и букву, обрекая его попытки «согласования» на пустую и внешнюю словесность и буквоедство, его самого ставя в положение межеумка.

Таковы грех и справедливая кара еретика. Таков характер католического богословия, объясняющий нам сложность, филигранность и запутанность католической догматики. И понятно, почему словесно одно и то же догматическое положение по разному «звучит» для православного и для католика, почему очевидный для православного вывод из католической догмы католику очевидным сплошь да рядом не кажется и почему католик с добросовестным и тем не менее ложным негодованием отвергает справедливые обвинения. Слишком сурово его за все это осуждать, пожалуй, и не следует: его надо жалеть, молясь о его вразумлении. Переубедить его доводами разума не удается: корень его зла не в ошибке логической, а в ошибке веры, т. е. в недостаточности ее. И только рост веры, только смиренное раскаяние и всецелая обращенность ко Христу Богочеловеку в силах вывести его из трясины заблуждений. Для того же, чтобы помочь этому, надо католические заблуждения обличать. Если католик отвергает с необходимостью вытекающие, по нашему разумению, из основных его ошибок еретические выводы, пусть все и целиком их отвергнет; пусть отвергнет их до конца всею мыслью и всем сердцем. Тогда освободится место для Истины, которая везде; тогда и сами основные ошибки, отвергнутые уже в своих следствиях, потеряют силу и незаметно умрут.

Ныне, в эпоху, утратившую интерес к догме и догматическое чутье, приходится постоянно сталкиваться с догматическим равнодушием, откровенным или прикрываемым ссылками на «непостижимость», «иррациональность» и т. п. Православные русские люди готовы видеть существо разногласия между ними и католиками в горделивых притязаниях Рима на первенство (в папском «primatus iurisdictionis», в папской «непогрешимости») или в тех либо иных внешних и «психологических» особенностях католицизма (в «рационализме», «юридизме» католической мысли, в «агрессивности» и т. д.). Догматические (Filioque, immaculata conceptio, purgatorium, индульгенции, теории благодати, предопределения, евхаристии) и культовые (почитание Тела Господня, причащение мирян под одним видом, отсутствие в мессе «эпиклисиса») разногласия признаются несущественными и воссоединению не препятствующими; хотя, казалось бы, то, что думает католик о Христе, важнее того, что он думает о Папе. Но – или христианская вера является стройным целым, из которого нельзя выкинуть и йоту единую и в котором все важно, и требует истинности и точности своего выражения; или догма нечто второстепенное, легко и без вреда заменимое, а христианство в целом – случайная совокупность теоретических утверждений, нравственных норм и обрядов, взаимно необходимою связью не сопряженных (2). Мы осмеливаемся считать вторую точку зрения ошибочною. А тогда догма не безразлична, но мельчайшее, по-видимому, догматическое положение выражается во всем. Если мы не признаем христианином отрекающегося от Иисуса Христа, не признаем мы христианином и того, кто отрекается от Единого Бога в трех Ипостасях. Не случайно искажение западным христианством учения о Троице привело в конце концов к тому, что появились «христиане», которые считают Иисуса Христа только человеком.

Разумеется, постижение нами христианских истин всегда приблизительно и несовершенно, являясь лишь никогда не достигающим своей цели движением к ним, познаванием, а не знанием. Тем не менее во всяком моменте этого познавания есть и некоторое подлинное знание, хотя и приблизительное и несовершенное. И со всею решительностью необходимо отмести характерное для католичества различение (разделение) «истин» на «естественные» и «сверхъестественные» (2). Католические богословы выделяют «истины веры», которые никоим образом и ни в какой степени не постижимы для человеческого ума (dogmata pura). Так непостижима, т. е. не «показуема», даже в наималейшей степени не обосновываема разумом, а приемлема только верою «ex auditu», на слово, догма Троичности. Бог Отец, Сын и Дух Святой – «unum universorum principium» (Conс. Later. IV – D. 428, 284, 281). Их деятельность есть одна деятельность, деятельность единой Божественной Сущности, поскольку эта деятельность выражается в тварном мире. Поэтому в мире не разделимы и не различимы «действия» или «свойства» трех Ипостасей. Мы отожествляем здесь «неразделимы» (indivisi) с «неразличимы» (indistincti) потому, что так поступают сами католики. И в самом деле, всякое различение есть уже и разделение. Если же мы различаем в Боге Ипостаси, утверждая Его нераздельное единство, или различаем во Христе Божество и человечество, исповедуя, что они соединены в Нем нераздельно, мы утверждаем лишь неприменимость к Богу наших понятий. С тем же правом мы можем говорить, что природы во Христе нераздельно разделены, Ипостаси – неразлично различны, ибо Бог выше разделения, которое всецело не восполнено нераздельным единством, выше различности, которая исключает неразличенность. И мы не говорим, например, что природы во Христе разделены, хотя их различаем только потому, что так не говорит Церковь. Мы не хотим и словесно опорачивать церковное определение «нераздельно», остерегаемся невольной ошибки, боясь посягнуть на полноту утверждаемого Церковью единства, которое менее нарушается «различением», и оказаться во власти нами самовольно созданных слов. Поэтому и о Божественных Ипостасях в отношении их к миру и к нам (ad extra) мы готовы сказать, что они нераздельны, но должны прибавить: они реально различны. «Разделяется, говорит о Троице Григорий Богослов, нераздельно и сопрягается разделимо» (Oratio XXXIX, II).

Католический тезис ничем не обоснован, внутренно противоречив и опровергается текстами Св. Писания, отчетливо различающего три Ипостаси. Весь Триединый Бог во всяком Божьем действии, и всякое Божье действие совершается чрез Сына Божьего. Постановления поместного Латеранского Собора может обладать значением лишь постольку, поскольку оно не противоречит Вселенскому Символу Веры. А в Символе ясно сказано, что единственный Творец и Вседержитель мира есть Бог Отец, что мир создан чрез Сына (διά τοῦ ύιοῦ) и что только Сын воплотился, вочеловечился, страдал, умер и воскрес ради нашего спасения и что Бог, нисшедший на Марию, глаголавший чрез пророков и Животворящий, есть Дух Святой. Если бы Ипостаси были абсолютно неразличимы в мире и для мира, не могло бы существовать догмы Троичности и мы бы не постигали ее и в ничтожной степени. Тогда она не раскрывалась бы исторически, и не приближалась бы к ней даже языческая, новоплатоновская мысль. Конечно, Единый Бог – единое начало всяческого. Но мы, христиане, исповедуем не просто Единого Бога, как делают и язычники, а Бога Единого в трех Ипостасях, «Единицу в Троице покланяемую и Троицу в Единице возглавляемую» (Григорий Богослов). «Мы не полагаем Троицу