Маньчжурский гамбит. Том 7 - Павел Барчук

Вахмистра будто прострелило. Он дёрнулся, повернулся ко мне. Глаза у него сделались круглые, ошалелые.

— Э-э… это вы к чему, Павел Саныч?

— К тому. Не придуривайся. Ты не слепой, я не слепой. Девица по тебе сохнет, да так, что сам Соломон Маркович это видит. Ты тоже по ней убиваешься втихаря.

Тимоха засопел ещё громче. Отвернулся. С минуту молчал, а потом совершенно серьёзно ответил.

— Готов, ваше сиятельство. Чего уж. Не мальчик. Рахиль Соломоновна мне и правда дорога. Как вижу её, в чистого юродивого превращаюсь. И ничего с этим поделать не могу. Токма кто ж мне её отдаст-то, ваше сиятельство? Вот в чём загвоздка.

— А в чём препятствие? — изобразил я из себя дурачка.

— Дык это… — Пластун поморщился, будто разжёвывал что-то горькое. — Она ж еврейка. А я казак. У них своё, у нас своё. У Соломона Марковича небось жених припасён, из своих, из уважаемых. С деньгами, с домом. А я кто? Служивый. Ни кола ни двора, одно жалованье да шашка. К тому же сами знаете, не шибко потомки Моисея любят нас, казаков. Ну и мы их, понятное дело, не жалуем.

Он проговорил это всё разом, без запинки. А значит, думал не раз, но озвучил сейчас впервые.

— С Соломоном решить можно. Ты своих не боишься? — спросил я. — Казаки народ упёртый. Скажут — взял в жёны еврейку, отвернутся.

Тимоха хмыкнул.

— Раньше — отвернулись бы, — согласился он. — Осудили. А нынче… — Вахмистр повёл могучим плечом. — Нынче, ваше сиятельство, вся жизнь кувырком пошла. Империи нет. Живём на чужбине, только благодаря вам китайцам в ноги не кланяемся. Всё поменялось, всё не по-старому. Так чего бы и этому не поменяться? Ежели человек хороший, дык какая разница, какому он богу молится.

Я посмотрел на него с уважением. Вот тебе и косноязычный Тимоха, который в магазине двух слов связать не мог. А по сути сказал такое, до чего иной профессор не доберётся.

— Мудро…

— Дык жизнь научила, — буркнул пластун и опять уставился на дорогу.

Больше мы к этой теме не возвращались. Но по лицу вахмистра было видно — он крепко задумался о реальной перспективе жениться на Рахиль.

До лесопилки добрались уже в сумерках.

Во дворе, у самого крыльца конторы, стоял знакомый наёмный экипаж. Я сразу понял, кто пожаловал, и, признаться, обрадовался. Раз Соломон здесь и ждёт — значит, есть новости. Учитывая, куда он ездил после обеда, новости эти меня интересовали чрезвычайно.

Пролётка встала. Я спрыгнул на снег. Следом начал вылазить Тимоха.

Ровно в этот момент на крыльце появился наш гость — сам господин Блаун.

Вахмистр уже спустил ногу на землю, поднял голову, увидел Соломона Марковича — резко замер. А потом совершенно неожиданно развернулся обратно к пролётке. С явным намерением залезть внутрь и уехать куда подальше.

Я аж остолбенел.

Тимофей Гардеев, человек, который на японские винтовки шёл не моргнув глазом, который в одиночку резал часовых во время войны, этот самый Тимофей при виде тщедушного старого еврея с перепугу исполняет чёрт знает что.

— Тимофей, — тихо окликнул я пластуна. — Ты куда собрался?

Пластун снова замер. Крякнул. Медленно, с видом человека, идущего на плаху, развернулся обратно.

— Никуда, — буркнул он. — Хотел проверить, не забыли ли чего.

— Не забыли, — хмыкнул я, уже не скрывая своей реакции.

Соломон между тем уже спускался с крыльца нам навстречу. Шёл он не спеша, с достоинством, а по лицу его расплывалось выражение сытого, довольного кота.

— Ай, князь! — развёл он руками. — Наконец-то. Я вас тут, знаете, заждался. Хотя ждать хорошего человека — это тоже своего рода удовольствие.

— Соломон Маркович, вы прямо от Юаня? — сходу начал я о самом главном.

— От него, от него. — Ростовщик хитро прищурился. — И спешу обрадовать: дело сделано.

— Подписал?

— А куда б он делся. — Блаун понизил голос, чтобы слышал только я. — Всё, как вам и говорил. Нужный человечек отнёс бумагу, полковник черкнул свой оттиск, даже не поморщился. Более того, вцепился в это дело обеими руками. Обрадовался, что может лично услужить князю Арсеньеву, а потом отчитаться губернатору о добром деле. Список вашей вспомогательной команды готов. Люди числятся по военному ведомству, лошади и винтовки записаны за гарнизоном. Кстати, по бумагам их значится не четыре, а ровно пятьдесят. Осталась сущая ерунда — оформить бумаги до конца, внести кормовые в казну да отдать положенное тем, через чьи руки всё прошло.

— И во сколько встанет эта ерунда?

— Две тысячи триста даянов. — Соломон вздохнул, будто у него самого эти деньги вынимали из кармана. — Плюс кормовые за каждую душу, но это уже помесячно, в казну, по числу людей и коней. Дорого, я знаю. Но, князь, поймите: вы купили не бумагу, а то, благодаря чему ваши казаки теперь не мятежники и не заговорщики, а законная охрана участка. За такое и три тысячи не жалко.

— Конечно, вы полностью правы, — поддержал я ростовщика. — За деньги нет ни малейшего переживания. Главное, что теперь всё правильно и по закону. Деньги отдам вам прямо сейчас. Вы передадите. Спасибо, Соломон Маркович. От всей души.

— Пожалуйста. — Ростовщик усмехнулся, потом перевёл взгляд за моё плечо, туда, где мрачной глыбой возвышался Тимофей.

Физиономия старого лиса приобрела совершенно особое выражение. Такое, знаете, с ноткой лёгкого, но искреннего сожаления.

— Господин вахмистр, — протянул он. — А вы, гляжу, выглядите гораздо здоровее, чем в прошлый раз.

Сказано это было тоном человека, которому очень жаль, что Тимофей всё-таки не отдал концы.

— А ведь у меня к вам разговор, господин вахмистр, — продолжил Соломон, не сводя с пластуна цепкого взгляда. — Давайте-ка мы с вами побеседуем.

Глава 11

Соломон увёл Тимофея в сторону, к пролётке, и там они простояли минут десять. Я в их беседу не лез — не моё это дело, да и незачем, но краем глаза всё же поглядывал. На всякий случай, чтобы вмешаться, если разговор пойдёт не в ту сторону.

Со стороны, конечно, эта парочка выглядела занятно. Невысокого роста, худой еврей что-то негромко втолковывал Тимохе, задрав голову. Здоровенный казак стоял перед ним навытяжку, мял в руках папаху и время от времени кивал. Так провинившийся