Маньчжурский гамбит. Том 7 - Павел Барчук

В общем, доктор остался доволен. А это уже хорошо.

Оставив вахмистра под присмотром Лебедева, я вышел во двор и наконец-то смог просто постоять, посмотреть на тёмное звёздное небо. Без спешки, без дел, без очередного «пожара», который надо тушить.

Двор жил своей вечерней жизнью. Общинники уже разошлись по баракам, только за баней всё ещё дымил горн. Коваль второй день работал с казачьими лошадьми.

Постоял, потупил, подышал воздухом, потом решил заняться бумагами. Отправился в офис, зажёг лампу, разложил перед собой селивановские талмуды и принялся сводить, во что мне обошлась вся эта эпопея с казаками.

Цифры выходили внушительные. Договоры, кормовые, две с лишним тысячи Юаню, тулупы, сено, овёс, ковка, жалованье на пятьдесят два рта. Прибавить сюда бордель и прочие мелочи — картина складывалась такая, что впору хвататься за сердце.

Но я не хватался. Наоборот, считал с удовольствием.

Потому что за все эти траты мне досталось то, чего нынче в Харбине не купишь ни за какие деньги. Полсотни обученных, преданных казаков. Законных. Хорошая инвестиция. Из тех, что окупаются не сразу, зато потом — стократ.

Просидел я так примерно час. За окном совсем стемнело, двор окончательно опустел, только караульные перекликались у ворот да похрапывали лошади под навесом.

Внезапно дверь скрипнула. Я поднял голову. На пороге стоял Шэнь. А он так-то без крайней нужды из своей мастерской не вылезет. Значит, у него ко мне имеется серьёзное дело.

— Мастер Шэнь, — я отложил карандаш. — Проходите. Случилось что-то?

Старик остался стоять в дверях. Смотрел на меня спокойно и внимательно.

— Ничего не случилось, князь, — ответил он тихо. — Пока.

— Пока? — уточнил я.

— Внучка моя уехала мерить платье, я слышал. А завтра тебе с ней предстоит посетить приём у губернатора. Ты сам понимаешь, это на самом деле очередной шаг к тому, чтобы Манью стала женой Бао Гуйцина.

— Мастер Шэнь…

— Подожди, князь. Я не спорить пришёл, — перебил старик. — А предупредить. Если ты и вправду отдашь Манью за губернатора, такое решение будет иметь последствия. Она его отравит.

Сказано это было совершенно буднично, будто речь идёт не об убийстве чиновника, а о том, какую кашу готовить на утро.

Старик высказался, легонько поклонился, развернулся и вышел из офиса.

Зашибись поговорили.

Глава 12

Субботнее утро началось совсем не так, как ожидалось. Во двор вкатилось моё казачье воинство. Точнее, его первая, самая горячая десятка, отгулявшая ночь у мадам Розы.

Я как раз вышел на крыльцо, собираясь заняться делами, и застал представление, на которое можно было продавать билеты.

Впереди на пролётке ехал Гастон. Отчего-то Марусей правил именно он. Лицо у француза было каменное, как у могильщика на похоронах, а вот за спиной у него творилось нечто особенное. Пятеро семёновцев лежали в пролётке живописной горкой, вповалку, друг на друге, счастливые и мало соображающие. Один тянул что-то заунывное, второй ему подпевал, но совершенно другое. Остальные трое просто бестолково улыбались и сильно любили весь окружающий мир. О чём громко сообщали друг из-под друга. Видимо, посещение борделя удалось на славу.

Следом за пролёткой катились розвальни. Двигались они не по прямой, как положено, а выписывали по укатанному снегу такую траекторию, что ни одному вознице не повторить. Кренделя, вензеля, кружева. Сани мотало из стороны в сторону, хотя ими правил Еремей, человек опытный, со знанием дела.

Через пару минут я понял, что проблема как раз не в Еремее. Проблема в лошади.

Моя многострадальная кляча сегодня преобразилась до неузнаваемости. Она не плелась, как обычно. Шла с высоко поднятой головой, мотала гривой, всхрапывала и всем своим видом демонстрировала желание быть свободной и счастливой. Пару раз кобылу заносило вбок так, что розвальни едва не черпали сугроб бортом, а один раз она вовсе упёрлась посреди дороги и отказалась идти, пока Еремей не выругался как следует.

— Тпру-у, зараза! Тпру, кому говорю! Стой, окаянная! Куды тебя несёт⁈

Кобыла на «тпру» плевать хотела. Кобыла гуляла.

Я спустился с крыльца, подошёл ближе, присмотрелся. И начал понимать, в чём дело.

Животное покачивало. Не от слабости — от избытка чувств. Кобыла через шаг промахивалась мимо утоптанной колеи, удивлённо косилась вниз, будто земля вдруг оказалась не там, где ей полагалось быть, затем переставляла ногу заново. Глаз у неё был шальной, весёлый и абсолютно безответственный.

Пьяная. Как есть пьяная.

— Ерёма, — окликнул я возницу, изо всех сил стараясь не заржать. — Что с лошадью?

— Дык это… — Еремей наконец совладал с санями, остановил их посреди двора и повернул ко мне красное, взмокшее лицо. — Напоили, ироды! Полночи поили! Я как приехал за ними к энтой… к мадам, а они уж там кобылу вином причащают! Ведро, ваше сиятельство! Целое ведро вина в неё влили, скоты пьяные!

Из розвальней донёсся довольный, заплетающийся голос:

— Дык оно… по-братски… Чего ж ей, бедной, на морозе всухую стоять, покуда мы гуляем? Она ж тоже… живая душа…

— Я те дам живая душа! — взвился Еремей. — Ты животину загубить решил⁈ Ей же плохо будет, дурья башка!

Плохо кобыле, судя по всему, не было ни капли. Наоборот, ей было прекрасно. Лучше, чем за всю её лошадиную жизнь. Она стояла посреди двора, довольно потряхивала гривой, переступала с ноги на ногу в такт какой-то одной ей слышной музыке и время от времени косилась на собравшихся зрителей с явным намёком — а что, сегодня больше не нальют?

Зрители на это представление смотрели с огромным удовольствием. Народ подтягивался отовсюду. Из бабьего барака выглядывали женщины, от бани спешили казаки, даже бабка Арина вышла из столовой с половником в руках, привлечённая шумом.

Кобыла, почуяв внимание публики, приосанилась. И решила показать класс. Момент выбрала самый удачный — Еремей как раз выпрягал её из саней.

— Сейчас, милая, сейчас… выпутаю тебя, барыню… ох, что ж они с тобой сотворили, окаянные… — бормотал возница.

Зря он это затеял. Ох зря.

Пока кобыла стояла в оглоблях, упряжь держала её в рамках приличия. А вот стоило Ерёме откинуть дугу, распустить гужи и вывести животину из саней — тут-то и выяснилось, на что способна пьяная кляча, дорвавшаяся до свободы.

Она вдруг вскинула передние копыта, изобразила нечто среднее между поклоном и попыткой встать на дыбы, качнулась, не удержала равновесия и села