Россия и Япония. Золотой век, 1905–1916 - Василий Элинархович Молодяков

он свое предназначение? В целом можно ответить утвердительно. Большая часть окончивших курс оказалась на дипломатической и консульской службе в качестве «рабочих лошадей» — драгоманов, т. е. переводчиков, и вице-консулов с ограниченными перспективами карьерного роста (вспомним того же Васкевича). Так обстояло дело не только в России, но в Японии и во многих других странах: аристократы и молодые люди из хороших семей, закончившие престижные университеты, обладавшие изысканными манерами и знанием французского языка — главного средства международного дипломатического общения той эпохи, — считались пригодными для службы в любой стране, в то время как толмачам и консулам отводилась рутинная работа, требовавшая специальных знаний. Посол или посланник не обязан был знать язык страны пребывания — для этого у него был переводчик. Но иметь собственное мнение переводчику не полагалось, даже если он знал страну гораздо лучше своего шефа.

Историки подсчитали, что в среднем 85 % выпускников Восточного института нашли работу в соответствии с полученной специальностью. Штатские могли сами выбирать себе карьеру. Как ни странно, хуже всего было с трудоустройством у военных. Большинство возвращалось в свои части на строевые должности, где их знания могли понадобиться разве что в случае войны. Некоторые сразу же выходили в отставку и поступали на гражданскую службу: например, штабс-капитан Андрей Болобан нашел применение полученной специальности япониста в экономическом отделе КВЖД, а затем стал агентом (представителем) министерства торговли и промышленности в Монголии и опубликовал ряд интересных востоковедных работ, среди которых есть даже «Любовь у китайцев».

Несомненно, офицеров привлекала возможность стажировки в изучаемой стране сроком от одного до двух лет. Сначала на нее отводилось всего полгода, но военный агент в Токио полковник Владимир Самойлов аргументированно доказал чинам генерального штаба, что даже способному японцу требуется не менее трех-четырех лет для овладения иероглификой[23], не говоря уже о скорописи. Ссылаясь на личный опыт — а Самойлов, несмотря на отсутствие базового востоковедного образования, неплохо овладел как иероглификой, так и устной речью — и на опыт других европейских держав, командировавших офицеров в Японию для изучения языка и страны, он считал, что «наименьший срок, в который можно приобрести знания, необходимые для того чтобы говорить, немного читать и писать в размере, достаточном для военных целей, надо считать в два года». Кроме того, Самойлов просил не давать офицерам-стажерам дополнительных поручений, в том числе секретного характера. Иначе время, проведенное в командировке, можно считать потерянным, по крайней мере, для службы, а деньги выброшенными на ветер.

Вопрос был не только в профессиональных, но и в человеческих качествах офицеров-восточников, как их официально называли. Поначалу командировки не предусматривали ни фиксированных учебных программ, ни контроля за занятиями, в отличие от порядка, заведенного, скажем, у англичан. Результаты не заставили себя долго ждать. Отметив, что командируемые в Токио до русско-японской войны офицеры нареканий не вызывали, Самойлов весной 1907 года прямо писал, что после войны положение изменилось в худшую сторону, а потому просил производить строгий отбор кандидатов и «немедленно отзывать их и исключать из института за совершение поступков, позорящих звание офицера».

В чем было дело? В том, что приезжающие офицеры не считали нужным представляться военному агенту и приходили к нему лишь за деньгами, якобы дополнительно отпущенными на их содержание, да за справками о болезни, чтобы подольше задержаться в Японии, причем порой делали это «не в приличной форме и дерзко»? Конечно, нет. Будучи образцовым офицером, Самойлов не вмешивался в то, что лежало за пределами его компетенции, но, располагая огромным опытом, решался давать начальству советы. Что предлагал военный агент?

Заранее сообщать ему списки командируемых офицеров для оповещения японского военного министерства и выдавать им удостоверения установленного образца для постоянного ношения при себе: это исключало секретную работу, но предупреждало многие возможные неприятности в стране, где каждый «белый» иностранец автоматически становился объектом слежки.

Обязать офицеров представляться военному агенту сразу по приезде: «некоторое руководство, хотя бы на первое время, принесет им только пользу».

Уведомить их, что жизнь в Японии дорога и ни у посольства, ни у военного агента дополнительных средств на их содержание нет.

Не выдавать им денежное довольствие на руки за один раз, а переводить по частям через банк, «имея в виду слабость характера» (полагаю, особо объяснять не надо).

Евгений Спальвин

Внушить офицерам держать себя прилично, носить штатское платье, «но не рубахи, как рабочие», — писал Самойлов, навидавшись всякого, — помнить, что японцы да и европейцы следят за каждым их шагом и, если те совершат что-то предосудительное, «осмеивают в лице их всю русскую армию».

Пора подробнее рассказать о японистах Восточного института. Начнем с уроженца Риги Евгения Спальвина — потомственного лингвиста и педагога (его отец составил первую латышскую грамматику). Выпускник Петербургского университета по китайско-японскому отделению, он увидел в Восточном институте идеальное место для профессиональной самореализации, успев проработать два года преподавателем русского языка в Токийской высшей школе (ныне университет) иностранных языков и в совершенстве овладеть японским языком. Спальвин славился универсализмом: был прекрасным педагогом, после занятий которого студенты долго не хотели расходиться; составил уникальные не только для своего времени учебники, например «Японские анекдоты, краткие рассказы и пословицы» или «Пособие для изучения более трудных форм современного японского делового разговорного языка» (мне бы в студенческие годы такие!); создал ценные лингвистические и библиографические работы; редактировал научные журналы, имевшие международную славу; в качестве заведующего библиотекой института содействовал ее пополнению и научному описанию, попутно собрав собственную уникальную коллекцию книг по Японии и японоведению (к сожалению, она пропала). За это профессору прощались повышенная требовательность и аккуратность, нередко переходившие в сухость и педантизм.

Преподавателем — носителем японского языка Спальвин пригласил своего знакомого по Токио Маэда Кецугу, который был на самом лучшем счету у начальства. С началом войны супруги Маэда остались в России и приняли русское подданство, что избавило их от депортации. Судьба Маэда сложилась трагически: в 1907 году, когда страсти уже вроде бы улеглись, он поехал домой для встречи с родственниками и был убит прямо на улице — то ли фанатиком-националистом, то ли просто бродягой. Спальвин женился на его вдове.

Революцию и гражданскую войну он пережил благополучно, хотя был членом буржуазной партии кадетов. В 1925 году Спальвин оставил преподавание и перешел на дипломатическую службу, отправившись в Токио в качестве главного переводчика советского полпредства и представителя Всесоюзного общества культурных связей с заграницей. Его докладные записки из Токио в Москву, содержащие интереснейшую хронику контактов между нашими странами, до сих пор лежат в архивах