Россия и Япония. Золотой век, 1905–1916 - Василий Элинархович Молодяков

Насыщенную жизнь прервала революция. Февральскую Елисеев принял, примкнув к кадетам, но по мере развития событий оптимизм таял. Летом 1917 года ему удалось на несколько месяцев съездить в Японию. Двадцать пятого сентября, проехав по охваченной волнениями и беспорядками стране, он писал из Петрограда своему младшему коллеге Оресту Плетнеру, стажировавшемуся в Токио: «В политике грустно и не видно ничего светлого… В провинции полная анархия, не признают никаких властей, и высшим авторитетом считается любой солдат. Во многих местах начались аграрные беспорядки и погромы… В России всегда все трагично. Люди, мистически настроенные и живущие верой, надеются, что велик Бог земли русской и кривая вывезет».

После Октября Сергей Григорьевич автоматически стал «представителем эксплуататорских классов» со всеми вытекающими последствиями. Двадцать восьмого мая 1919 года чекисты взяли его под арест «за отца», то есть в заложники, но через 10 дней освободили по ходатайству университета и Академии наук. В 1920 году он опубликовал краткий очерк «Японская литература» — от мифов древности до романов своего друга Нацумэ Сосэки. Это единственная научная работа, которую Елисеев успел напечатать по-русски. Тем не менее она появилась в солидном сборнике «Восточная литература», где молодой приват-доцент соседствовал с такими корифеями востоковедения, как академики Борис Тураев и Сергей Ольденбург. Очерк Елисеева до сих пор остается лучшим введением в японскую литературу. В 2000 году он переиздан в нашей стране в составе сборника «С. Г. Елисеев и мировое японоведение».

Сергей Елисеев

Жить под постоянной угрозой нового ареста было несладко. В сентябре 1920 года Сергей Григорьевич вместе с женой и двумя маленькими сыновьями с помощью финна-контрабандиста переправился на лодке через Финский залив. Добравшись до Парижа, он обнаружил, что взятые с собой фамильные драгоценности никому не нужны — их везли все эмигранты, а потому цены на них катастрофически упали, — и поступил переводчиком в японское посольство, ибо знал французский язык так же хорошо, как японский. Устроиться на службу ему помог дипломат Асида Хитоси, бывший соученик по Токийскому университету (школьные и студенческие связи в Японии считаются крепкими и важными), который после Второй мировой войны был министром иностранных дел и премьер-министром Японии. Вскоре Елисеев смог вернуться к научной работе по специальности и быстро занял ведущие позиции во французской японистике: был хранителем коллекций знаменитого музея Гимэ, преподавал в Сорбонне и в Школе живых восточных языков, выпустил ценные работы о японской мифологии и театре, активно рецензировал новые книги. В 1932 году его пригласили в Гарвардский университет — американцы обнаружили, что Япония окончательно вытесняет их из Китая и укрепляется на Тихом океане, а серьезного японоведения у них лет. Сергей Григорьевич проработал профессором в Гарварде с 1934 по 1956 год, создав там практически с нуля мировой центр японистики, но сам писал мало, выпуская в основном учебники и хрестоматии. Выйдя на пенсию, он вернулся в любимый Париж, где умер в 1975 году в возрасте 86 лет. Вадим и Никита Елисеевы продолжили дело отца, став всемирно известными историками и культурологами: первый — специалистом по Японии и Китаю, второй — по Ближнему Востоку. В Советском Союзе их, хотя бы в силу «социального происхождения», ожидала куда более печальная судьба.

Николай Иосифович Конрад и Евгений Дмитриевич Поливанов родились в 1891 году, Николай Александрович Невский и Орест Викторович Плетнер — в 1892 году. Выпускники Петербургского университета, первые трое выбрали академическую карьеру и в 1914–1915 годах были отправлены в Японию на казенный счет, четвертый определился на дипломатическую службу в качестве переводчика, но тоже преследовал научные цели. Старшие ехали туда уже сложившимися учеными: Поливанов защитил магистерскую диссертацию о японских диалектах, Конрад опубликовал работы о японской системе школьного образования. Стажировка, базой которой стал Токийский университет, преследовала две цели: углубление имеющихся знаний и подготовка будущих диссертаций и лекционных курсов. Лингвист Поливанов занялся изучением фонетики, расширил и дополнил диссертацию о диалектах для отдельного издания и создал систему транскрипции японского языка, которая используется до сих пор. Конрад сочетал углубленное изучение китайской и японской классической литературы с работами по истории феодального землевладения. Невский едва ли не первым в России занялся серьезным изучением традиционной японской религии синто.

Молодые ученые из России встречали максимальное содействие со стороны как администрации Токийского университета — залог успеха любой стажировки — так и японских коллег, от профессоров до аспирантов. Стажеры работали увлеченно и самозабвенно: посещали лекции и семинары, штудировали древние памятники и научную литературу. По мере возможности ездили по стране для полевых исследований: Поливанов собирал лингвистический материал, Невский — фольклорный и этнографический. Словом, не теряли отведенного времени, готовясь вернуться в родной университет и передать полученные знания новым поколениям студентов, которых, как они надеялись, будет все больше и больше. Золотой век давал для этого основания.

Первым в Петроград вернулся Поливанов, ставший приват-доцентом на одной кафедре с Елисеевым. С началом революции он встал на сторону большевиков и в 1919 году вступил в партию, работал в Народном комиссариате по иностранным делам, в Балтфлоте, в Коминтерне и даже в Китайском совете рабочих депутатов в Петрограде. К этой работе он привлек Конрада, но тот предпочитал смотреть на события, как он сам говорил, «с надпартийной вышки». Вскоре пути их разошлись. Неугомонному Поливанову, с легкостью овладевавшему все новыми и новыми языками, стало тесно в японистике: он занялся общими проблемами языкознания, одним из первых пытаясь применить к этой науке марксистскую методологию. Вскоре он переехал на работу в Среднюю Азию — преподавал в Ташкенте, Самарканде, Фрунзе, организовывал экспедиции, писал грамматики и учебники, участвовал в «культурном строительстве», в частности в переводе письменности народов Советского Востока на латинский шрифт, что в 1920-е годы считалось наиболее революционным. Судьбу талантливого лингвиста решило официальное признание «нового учения о языке» академика Николая Марра (сюжет интересный и трагический, но к нашей теме отношения не имеющий) в качестве канона советской науки. Евгений Дмитриевич, выступавший против него еще с 1920-х годов, был в 1937 году арестован и вскоре расстрелян — конечно же, как «японский шпион», завербованный во время стажировки. Научная реабилитация Поливанова состоялась только в 1960-е годы; в 1976 году в Токио вышел сборник его исследований по японскому языку. Сейчас он считается признанным классиком мировой лингвистики.

Орест Плетнер (второй слева) и Николай Конрад (третий справа) в университете Тэнри. 1927

В отличие от Поливанова, Конрад не изменял Дальнему Востоку, став