Россия и Япония. Золотой век, 1905–1916 - Василий Элинархович Молодяков

Только весной 1916 года до Страны восходящего солнца добрался Константин Бальмонт, без ложной скромности именовавший себя Сыном Солнца, — живая легенда, классик русского символизма, близкий друг и яростный соперник Брюсова. Неутомимый путешественник, он впервые задумался о приезде в Японию в 1898 году, поскольку в русской миссии в Токио служил секретарем брат его жены. Путешествие не состоялось, но, оказавшись в стране своей мечты 18 лет спустя, поэт не жалел. «Тогда я не понял бы Японии. Я был еще слишком юн», — признавался он.

Путешествие в «страну хризантем» застало Бальмонта на излете славы, поддерживавшейся гастрольными поездками по «далеким окраинам», до которых добирался мало кто из столичных знаменитостей. В Сибири его принимали не с тем восторгом, на который он рассчитывал (об этом советую прочитать в поэме Леонида Мартынова «Поэзия как волшебство»), и Константин Дмитриевич засомневался, стоит ли ехать дальше. Общение с японцами во Владивостоке произвело на поэта отрицательное впечатление и укрепило его сомнения, но жажда новых впечатлений пересилила: «Потом, верно, жалел бы, что не поехал». Десятого мая он отплыл из Владивостока в японский порт Цуруга на пароходе «Ходзан-мару». По пути он уже в совсем другом настроении телеграфировал в московскую газету «Русское слово»: «Радуюсь на изящные японские растения, и хочется поскорее видеть японскую весну. Завтра. Неужели эта страна, от меня ускользавшая, завтра будет увидена мной. Мне странно».

«Две недели, проведенные Бальмонтом в Японии, — пишут исследователи этой темы К. М. Азадовский и Е. М. Дьяконова, — были до предела насыщены поездками, осмотром достопримечательностей, встречами. Яркие картины Японии, обворожившей Бальмонта в первые же часы, переданы в его письмах тех дней. Уже самые первые впечатления были захватывающими» и, добавлю, обеспечили его пленительными воспоминаниями на долгие годы. «В ярком Солнце[27] я увидел цветущий Ниппон, который ускользнул от твоих и моих взоров, — писал он жене в день приезда, — 15 (на самом деле 18. — В. М.) лет назад. Я видел эти поразительные пространства, где поля, как сады, а сады, как видения. За несколько часов я полюбил Японию навсегда».

«Много излюбленных судьбою я видел благословенных уголков земли, — вспоминал он через несколько лет. — Много раз, в путях, я был счастлив на далеких живописных островах Океании или в горном уюте солнечных стран. Но нигде я не испытал того, что в Японии. Несколько недель счастья, в раме сказочной красоты, и ни одной минуты испорченной, ни единого мгновенья, чем-нибудь затемненного. Ниппон, Корень Солнца, умеет быть таким. Древо Солнца, в корне своем, растет из чистого золота».

«Влюбись в Японию, поэт!» — вот императив Бальмонта. Влюбленному несвойственно глядеть на вещи с точки зрения здравого смысла, поэту — тем более.

Мне памятен любимый Небом край.

Жемчужною он раковиной в Море

Возник давно, и волны в долгом хоре

Ему поют: «Живи. Не умирай».

Живи. Светись. Цвети. Люби. Играй.

Ты верным сердцем с Солнцем в договоре.

Тебя хранит, весь в боевом уборе,

Влюбленный в Корень Солнца самурай.

Весь остров, как узор живого храма.

Взнесенный ирис, как светильник, нем.

Как слово песни — чаша хризантем,

Окно в простор. В нем золотая рама.

Поля. Сады. Холмы. И надо всем

Напев тончайших линий, Фуджи-Яма.

Константин Бальмонт

«Я как во сне, — писал он приятельнице, извиняясь за „беглые строки“. — Не ожидал, что так прекрасна Япония, или, вернее, знал это, но не ожидал, что я буду захвачен так полно. А еще нужно прибавить, что меня знают в Японии (это для меня полная неожиданность) и меня совсем взяли в плен сотрудники разных газет, в которых сегодня разные очерки обо мне. Не дивно ли, что меня здесь узнают на улицах?» Знавший громкую славу и ощущавший ее закат, Константин Дмитриевич был по-детски чувствителен к любым проявлениям интереса и внимания к нему. С другой стороны, Япония еще не была избалована визитами иностранных знаменитостей, тем более воспринимавших все с неподдельным восторгом, — по понятиям тех лет европейцу полагалось смотреть на азиатов пусть и с любопытством, но свысока.

«В Токио меня замучили литературные посетители, — кокетливо жаловался Бальмонт в письмах, но видно, что „мучение“ доставляло ему неподдельное удовольствие. — Оказывается, я очень известен в Японии. Вчера в нескольких газетах токийских были помещены мои стихи и статьи обо мне… Японские журналисты прославили меня в Токио». «Я не знал даже, — говорил он газетчикам несколько месяцев спустя, — что мое имя хоть кому-то там известно. А меня в каждом городе встречало такое внимание, как будто я давно был жданным другом». В последних словах виден несомненный укор русскому читателю, у которого уже появились иные кумиры.

Насколько справедливы «жалобы» Бальмонта? Частично на этот вопрос ответила Вера Дмитренко, корреспондент владивостокской газеты «Далекая окраина», сопровождавшая его в путешествии. «Не успел поэт въехать в столицу Японии, как со всех сторон его начали осаждать представители японской прессы, молодые поэты, редакторы журналов, переводчики и фотографы. Все они желали так или иначе запечатлеть в своей памяти встречу с знаменитым русским поэтом. Целый вечер и все утро последующего дня пришлось Константину Дмитриевичу, не покладая рук, писать автографы, вести трудные, подчас утомительные разговоры с слабо понимающими русский и английский язык репортерами (извечные „трудности перевода“. — В. М.). Приходилось сниматься для разных газет в разных позах и видах. В этом огромном интересе японцев к знаменитому русскому поэту было много трогательного. Трудно было предположить, что его знают, читают и любят в такой чуждой, казалось бы, стране, как Япония. Я сомневаюсь, — наставительно заметила журналистка, — что у нас в России даже люди интеллигентные, литературно образованные сумели бы назвать два-три литературных японских имени. А они и в этом отношении знают о нас больше, чем мы о них». Сейчас, через сто с лишним лет, ситуация выглядит с точностью до наоборот: русские читатели раскупают не только Мураками Харуки и Мураками Рю, но даже какого-нибудь Мамору Ногами, а японцы по-прежнему сводят разговор о России к Толстому, Достоевскому и Чехову.

Может быть, журналистка, руководствуясь рекламными соображениями, преувеличила интерес к поэту? Ничуть не бывало. Отклики токийской прессы, приведенные в книге К. М. Азадовского и Е. М. Дьяконовой «Бальмонт и Япония», свидетельствуют, что интерес был неподдельным и что японская публика была неплохо осведомлена о том, кто пожаловал к ней в гости. Вот некоторые из них:

«Яркая звезда поэтического мира современной России, пользующийся широкой известностью в странах Европы г-н Бальмонт прибыл