Россия и Япония. Золотой век, 1905–1916 - Василий Элинархович Молодяков

«На дне его выразительных глаз — когда он встряхивал густыми золотистыми волосами, спадающими на плечи, — сверкают молнии. В них отразились пылкие чувства основателя нового романтизма в России».

«Г-на Бальмонта можно назвать человеком, который на современном опыте выстрадал новое литературное направление. Он всегда чутко внимал своему назначению поэта».

«Г-н Бальмонт — человек сильный, по-детски простодушный и самоуверенный, говорит о своих стихах с гордостью. Он превосходит других поэтов в стихотворениях-импровизациях. По-человечески Бальмонт прост, как дитя, но и мятежен, неуспокоен. В стихах его нет глубоких философских мыслей, но у него есть много произведений, в которых ощущаются эстетическая глубина и полнота».

Среди принимавших гостя японских литераторов особое место занимал Нобори Сему, профессор Токийского императорского университета, изучавший русский язык в семинарии при духовной миссии владыки Николая. Автор широко известных книг и статей о современной русской литературе, в том числе о Льве Толстом, Нобори в 1915 году подробно написал о Бальмонте в монографии «Современные идейные течения и литература в России». Еще в 1910 году 23 стихотворения Константина Дмитриевича с его автобиографией и портретом вошли в составленную Нобори антологию «Собрание шести авторов». Личное знакомство укрепило давние симпатии японского литератора к Бальмонту, стихи которого он переводил и позже и о котором многократно писал.

Сборник Константина Бальмонта на японском языке «Воспевая Японию» (1922) с русским заглавием «Венок Красивому Острову» на переплете

Основное внимание Бальмонт уделил памятникам старины: побывал в древних столицах Камакуре, Киото и Наре и осмотрел знаменитые храмы Никко, о которых японская пословица говорит: «Не увидев Никко, не суди о совершенстве». «Вся Япония chef d’оеuvre, вся она воплощение изящества, ритма, ума, благоговейного трудолюбия, тонкой внимательности»; «Япония — лучезарный сон», — такими восторженными фразами пестрят письма поэта. «Я всегда испытывал по отношению к японцам предубеждение. Оно было совершенно ошибочным, — признавался Бальмонт. — Японцы именно один из немногих народов на земле, которые обладают особой притягательной для меня силой. Воплощение трудолюбия, любви к земле, любви благоговейной к своей работе и к своей родине, внимательности изящной, деликатности безукоризненной и первобытности, не утраченной при цивилизованности в лучшем смысле».

Особое впечатление на романтически настроенного и влюбчивого гостя произвели японки. Об этом с мягким юмором написал встречавшийся с ним Павел Васкевич: «В памяти воскресает появившийся в посольстве Бальмонт в сопровождении двух прелестных его спутниц, поклонниц его поэтического творчества[28]. Был субботний день, и мы вместе возвращались в Камакуру. Вагон, в который мы попали, случайно оказался заполненным японками высшего круга, проживающими летом в этом известном морском, ближайшем к Токио курорте. Нужно было видеть его растерявшееся от восторга выражение глаз, вглядывавшегося то в одну из них, то в другую. Это не могло остаться незамеченным японками, и каждая из них старалась, видя проявленный к ним интерес со стороны иностранца, едва заметным поворотом тонкой шейки, свойственной им от природы очаровательной улыбкой привлечь его внимание. Не могло остаться незамеченным и выражение лиц на его спутницах, которые напомнили мне растерявшуюся наседку, когда подросшие цыплята разбегаются во все стороны из-под ее крыльев и она тщетно старается вернуть их под свое крылышко. В понедельник Бальмонт снова появился в посольстве и прочел нам стихотворение, посвященное японцу и японке, в котором действительно им выявлен особый дар Божий, давший ему возможность видеть то, что и мы, смертные, видим, но не замечаем». Вот этот изящный сонет:

Японка, кто видал японок,

Тот увидал мою мечту.

Он ирис повстречал в цвету,

Чей дух душист и стебель тонок.

Японка, ты полуребенок,

Ты мотылечек на лету,

Хочу вон ту и ту, и ту,

Ты ласточка и ты котенок.

Я слышал голос тысяч их,

Те звуки никогда не грубы.

Полураскрыты нежно губы —

Как будто в них чуть спетый стих.

Всегда во всем необычайна

Японка — и японцу — тайна.

Японки — такими их видел Бальмонт. Открытка

В письмах к друзьям признания поэта тоже были по-бальмонтовски преувеличенно восторженными и красочно-велеречивыми: «Я влюблен в отвлеченную японку, и в нее нельзя не быть влюбленным. Так много во всех японках кошачьей и птичьей грации. Это сказочные зверьки. Это не человечицы, а похожие на человеческих женщинок маленькие жительницы другой планеты, где все иное, очертания, краски, движения, закон соразмерностей. Когда они откликаются на зов, они произносят быстрым, охотным, полудетским голоском „Э!“ или „Ай!“. Это „Ай!“ так обворожительно, что оно мне, верно, будет сниться всю жизнь. И они радостно счастливы от каждого обращения к ним. Им весело побежать, качаясь маленьким тельцем, и принести что-нибудь. Они — воплощение изящной внимательности».

Впечатления долго не отпускали поэта. По возвращении он сразу же начал строить планы новой поездки в Японию на будущий год, чтобы «там сидеть сколько угодно в одном месте, никуда не торопясь», тем более что японские литераторы звали его читать лекции. Живя в Москве, он продолжал изучать японский язык и общаться с тамошними японцами, включая поэтессу Ямагата Инамэ, которой посвятил стихотворение: «Мне лепесток дала японка, и расцвела весна в зиме». Однако этим планам не суждено было осуществиться: в 1920 году он уехал во Францию в «творческую командировку», которая, вскоре обернувшись эмиграцией из Советской России, продолжалась до смерти поэта в конце 1942 года.

Бальмонт много путешествовал и много писал об увиденном в стихах и прозе. Две недели в Японии дали неплохую, даже при его легендарной плодовитости, жатву: 12 стихотворений, частично вошедших в сборник «Сонеты солнца, меда и луны» (1917), полдюжины очерков (последний опубликован в 1934 году!) и большой цикл переводов, точнее, переложений танка и хокку, включенных в сборник «Зовы древности» (1920). Японским языком Бальмонт так всерьез и не овладел, а потому пользовался подстрочниками и переводами на европейские языки, компенсируя недостаток знаний вдохновением и влюбленностью. Вот как зазвучал под его пером знаменитый поэт и прозаик IX века Ки-но Цураюки:

Сердцу ль человека

После мглы разлуки

Вспомнить человека?

Но цветы все те же, —

Дышат так, как прежде.

А вот поэт совсем другой эпохи Дзиппэнся Икку, отстоявший от Бальмонта всего-то лет на сто: