Россия и Япония. Золотой век, 1905–1916 - Василий Элинархович Молодяков

ураганный огонь критики со стороны оппозиции. Князю пришлось отказаться от придворных постов, что выглядело непочтительно по отношению к императору. Зачем он пошел на это? Был ослеплен жаждой власти? Ее у него и так было много. Решил по-наполеоновски «ввязаться в хороший бой, а там посмотрим…»? Непохоже на него — решительного, но при том опытного и осторожного политика. На приеме для дипломатического корпуса премьер излучал оптимизм и просил Малевского-Малевича передать наилучшие пожелания «друзьям в России», намекая на новый прогресс в двусторонних отношениях. Гото, получивший пост министра путей сообщения, заверил посла, что будет «по-прежнему прилагать посильные старания к укреплению дружественных отношений между Японией и Россией».

Докладывая содержание беседы в Петербург, посол заметил, что Гото уклонился от обсуждения внутриполитических вопросов, ограничившись общими фразами. Наихудшие ожидания оправдались уже через несколько дней. Парламент, где большинство принадлежало оппозиции, собрался вынести правительству вотум недоверия, но Кацура несколько раз добивался перерывов в его работе. Возобновление сессии парламента 10 февраля сопровождалось беспорядками в Токио и других крупных городах, вроде тех, которые в сентябре 1905 года вызвало возвращение Комура из Портсмута. Демонстранты избивали сторонников премьера, не щадя даже депутатов, громили редакции правительственных газет и полицейские участки; полиция применила оружие, появились жертвы и арестованные. К вечеру порядок был восстановлен, но на следующий день кабинет подал в отставку, пробыв у власти рекордно малый срок — всего 62 дня. Здоровье Кацура было подорвано, и 10 октября того же года он умер.

Автор у памятника Кацура Таро в кампусе университета Такусёку. Фото Ольги Андреевой

Кризис дискредитировал окружение экс-премьера и осложнил русско-японские отношения. Кацура и Гото впали в немилость у соотечественников не потому, что выступали за дружбу с Россией. Наоборот, к прорусским настроениям стали относиться с подозрением, потому что их носителями были такие одиозные люди. Приходит на ум аналогия с делом Судзуки Мунэо в 2002 году, когда гонениям подвергся влиятельный деятель правящей Либерально-демократической партии, занимавшийся среди прочего полуформальным и неформальным наведением мостов между Токио и Москвой. Политические противники из рядов своей же партии расправились с ним не из-за этого, а в соответствии с японской пословицей «Торчащий гвоздь забивают». Премьер-министр и глава ЛДП Коидзуми Дзюнъитиро, отличавшийся диктаторскими замашками, увидел в нем опасного конкурента в борьбе за политическую власть. Но шельмование и арест Судзуки, а также аресты и увольнения его ближайших сотрудников по русскому направлению, включая главного аналитика МИД Сато Масару, нанесли несомненный ущерб двусторонним отношениям. Использовали их и для дискредитации нашей страны: дескать, только нехорошие люди могли дружить с негодяем Судзуки. Отбыв тюремное заключение, он успешно вернулся в политику как оппозиционный член Палаты советников парламента. И по-прежнему занимается наведением мостов с Россией, часто мелькая в новостной ленте японских информационных агентств.

Вернемся к дням минувшим. На смену Кацура премьер-министром стал профессионально не любивший Россию адмирал Ямамото Гомбэй (однофамилец знаменитого флотоводца времен Второй мировой войны), но уже через год ему пришлось уйти в отставку из-за коррупционного скандала. Его кресло занял антирусски настроенный либерал Окума Сигэнобу, которого Малевский-Малевич в одном из донесений остроумно назвал легкомысленным старцем. На первой же встрече с послом премьер сказал, что «считает себя другом России». Элементарная вежливость едва ли допускала обратное, но внимание собеседника привлекло не это, а замечание Окума о необходимости решения китайских вопросов при участии Англии и Франции.

Сомневаться в характере нового правительства не приходилось. Он проявился в малоприятном инциденте, который случился как раз накануне Первой мировой войны. Выступая в середине июля 1914 года перед представителями деловых кругов, министр торговли и земледелия Оура Кэмму говорил о недостаточности вооруженных сил и безопасности Японии, готовя слушателей — избирателей на приближавшихся выборах — к тому, что обещанного снижения налогов не будет. Затем, попросив журналистов не записывать и не публиковать дальнейшее, заявил: «Некоторые японцы думают, что война между Японией и Россией будет не ранее как через 30–50 лет, но есть некоторые основания предполагать, что вторая война начнется через несколько лет». Слухи о, мягко говоря, недипломатичном заявлении министра проникли в печать. Оура опроверг их, но не сам, а через секретаря — так до сих пор делают японские политики, сталкиваясь с малоприятными проблемами. Тогда оппозиционная газета «Тюо» напечатала полный текст речи, который, разумеется, не прошел мимо внимания русского посольства и военного агента Самойлова, поскольку дело касалось увеличения вооружений.

Малевский-Малевич немедленно запросил Сазонова, не следует ли обратить внимание МИД Японии на опасность подобных выступлений. «Та тревога, — пояснял он, — которую забили правительственные листки по поводу будто бы искажения некоторыми газетами речи министра, дает повод предполагать, что преднамеренности со стороны правительства в данном случае не было и что Оура должен нести лично ответственность за высказанные предположения. Член правительства позволил себе в публичном собрании произнести по адресу соседней дружественной державы предположения, которые способны породить тревогу и поколебать доверие к прочности взаимных отношений между обоими государствами и в незыблемости мира на Дальнем Востоке».

В Петербурге сочли за лучшее обойтись без публичных демаршей, но полностью оставить выходку Оура без внимания тоже не хотели. Малевский-Малевич обратился с личным письмом к министру иностранных дел Като Такааки, англофилу и русофобу, вежливо, но многозначительно заметив: «Вашему превосходительству небезызвестно, что оба правительства — российское и японское — с 1907 года старательно борются с чувством недоверия, которое обе страны были склонны питать друг к другу после событий 1904 и 1905 годов, и стремятся успокоить вытекавшие из него обоюдные опасения. Эта благоразумная работа в интересах мира имела наилучшие результаты: прекрасные политические отношения, установившиеся и развивавшиеся между двумя правительствами в течение последних лет, нашли подкрепление в общественном мнении обеих наций и были поддержаны единодушным одобрением всех тех, кто близко принимает к сердцу существенные интересы двух наших государств». Министр незамедлительно ответил, что Оура «не так поняли» и «опять подставили» (выражения, конечно, не из его письма, а из более близкого нам времени, но смысл тот же), и поспешил заверить посла, что «счастлив выразить полное согласие с Вашими взглядами относительно ослабления обоюдных опасений двух наций со времени прискорбных событий 1904–1905 годов и добавить, что мы со своей стороны сделаем все возможное для достижения этой цели». Неприятный инцидент был исчерпан, а виновник беспокойства менее чем через год попался на подкупе избирателей и навсегда оставил политическую арену.

Начало мировой войны, еще не называвшейся первой, на рубеже июля-августа 1914 года закрепило сложившуюся расстановку сил, намертво привязав Японию к Антанте. Она объявила