Россия и Япония. Золотой век, 1905–1916 - Василий Элинархович Молодяков

Разлука с жизнью.

Немножко дыма

От фимиама.

Немножко пепла.

Земля, прощай.

Одни знатоки считают, что переводы Константина Дмитриевича следует отнести к числу несомненных художественных удач: «По своему духу и настроению японская традиционная поэзия была созвучна бальмонтовской лире с ее неизменной импрессионистической окраской». Подтверждение — высокая оценка его работы в самой Японии, даже с поправкой на возможные комплименты современников знаменитому поэту. Другие критикуют его за чрезмерную долю «отсебятины». Тем не менее опыты Брюсова и Бальмонта практически не оказали влияния на традицию перевода танка и хокку на русский язык. Переводчикам следующих поколений почти все пришлось открывать заново.

Годом раньше Бальмонта в Японии побывал Алексей Масаинов — приятель Игоря Северянина, состоятельный денди, заядлый путешественник и посредственный поэт. Подробностей его пребывания в Стране восходящего солнца мы не знаем, но, судя по стихам, время он там провел весело:

Душистым вечером гремит так звончато

Концерт фонариков в стране Ниппон.

Ликуй, Япония! Где жизнь утончена,

Где гейши веселы, там весел звон.

Вся в озарении, цветеньи сливовом

Ты дышишь влагою, восходный свет.

Деревья белые! Привет, счастливые!

Деревья алые! И вам привет!

Как ты изысканна, благоуханная!

Как ты пленительна, сердца пленив!

Клонитесь грезово, головки пьяные

Цветов камелии и ветви слив!

Деревья бедные, деревья алые,

Озвоньте шелестно сады утех!

Здесь губы женские всегда коралловы,

Здесь гейши веселы и весел грех.

Греши, Япония! Весной, как зарево,

Растут слепительно твой смех, твой звон.

О, как блистателен концерт фонариков

На шумных улицах в стране Ниппон!

В апреле 1917 года — между двумя революциями — в Японию по дороге в Америку заехала поэтесса Мария Моравская, знакомая Максимилиана Волошина, Вячеслава Иванова и Зинаиды Гиппиус. В ее стихах, собранных в книги с нарочито невзрослыми названиями «Апельсинные корки» и «Золушка думает», критика отмечала «тонкий голосок капризной девочки». Мы можем услышать его в занятном стихотворении «Самурай», которое впервые опубликовал в конце совсем недетского 1917 года Максим Горький в своем журнале «Летопись»:

Он был сделан из картона

В назидание народу.

И на выставке, у входа,

Он стоял — опора трона.

И торжественно держал

Веер, зонтик и кинжал.

Был веселый вечер вешний.

Доцветали черешни,

И гуляли по дорожкам

Дети, странные немножко:

Желтые, в тугих прическах,

Словно куколки из воска,

Шли, дурачились, играя,

И толкали самурая.

И нестрашно там, у входа,

Он стоял — гроза народа —

Очень строгий и бонтонный,

Но картонный, ах, картонный!

Фонарики мерцали,

Колокольчики звенели,

И бутонами качали

Заалевшие камелии.

Еле слышно пахли вишни,

И под ветром, еле слышным,

В теплом воздухе дрожал

Веер, зонтик и кинжал.

Не совсем понятно, откуда у самурая зонтик. Зато с веером все ясно: в старой Японии военачальники во время боя отдавали приказания подчиненным с помощью специальных вееров.

После революции приток визитеров из России увеличился, но это совсем другая история — о русских эмигрантах. Повидать Японию хотелось многим, но удалось далеко не всем. Оставалось мечтать и придумывать свою «страну вееров». У кого-то она осталась на уровне гравюр укие-э, репродуцированных в массовых журналах. Таково стихотворение петроградского поэта Бориса Смиренского «В лимонной гавани», опубликованное в 1922 году, но совершенно дореволюционное по духу и стилю:

В хрустальном опрокинутом ковше

Японского фарфорового неба

Рассыпаны в молочной пороше

Гирляндой облаков одежды Феба.

А по морю — оранжевый налет,

Как чай, едва заваренный, с лимоном,

И снежной чайки еле слышный взлет

В раскрытых крыльях со стеклянным звоном.

На рейде — ослепительный закат;

Иголки мачт в прозрачность вод упали;

Одетые в затейливый наряд

Японки тушью их нарисовали.

Над зыбью плещутся желтеющим пятном

Огромной бабочки порхающие крылья;

Водоворот под шумным колесом

Блестит тончайшей золотистой пылью.

Растаял ветер. Тонущий мираж

На парусах дрожит в очарованьи,

И обнят кораблями знойный пляж,

Завороженный томным ожиданьем.

Для кого-то Страна восходящего солнца походила на колониальный роман в духе некогда популярных в России французских беллетристов Пьера Лоти или Клода Фаррера, как для Антонины Мухаревой. В сборнике ее стихов, вышедшем в Саратове в 1923 году, находим такую «Японскую акварель», тоже относящуюся к безвозвратно ушедшей эпохе:

В японском городе Киото

Живет малютка гейша Дотто.

Она рисует по фарфору

Вишневый садик, птичек, горы.

В японском городе Киото,

В шелках, расшитых позолотой,

Потомок древних самураев

От страсти к Дотто умирает.

В японском городе Киото

Стоянка английского флота[29],

И привлекает капитана

Весь облик Дотто иностранный.

В японском городе Киото

Зимует русская пехота,

И русский офицер, конечно,

Малютку Дотто любит вечно.

Так предначертано судьбою —

Они встречаются все трое.

Не избежать теперь расчета,

И офицер стреляет в Дотто.

Но сам он падает от раны

Под острой шпагой капитана.

«Британцы все — на первом месте!

Никто не скроется от мести».

Но вызов тот не принимает

Потомок древних самураев.

«Я должен быть единым в мире».

Сказал и сделал харакири.

Так умерла малютка Дотто

В японском городе Киото.

Когда происходили описываемые события — если они вообще происходили? Русская пехота могла зимовать в «японском городе Киото» только в качестве пленных в русско-японскую войну, но офицерам не разрешалось иметь при себе огнестрельное оружие — только холодное… Открою секрет — история тут ни при чем. Потому что «малютка гейша Дотто» — родная сестра… «девушки из Нагасаки». Уверен, что вы слышали эту знаменитую песню (лучше всех ее исполняет Джемма Халид), оригинальный текст которой написан Верой Инбер и впервые опубликован в 1922 году, за год до книги Мухаревой:

Он юнга. Родина его Марсель.

Он обожает ссоры, брань и драки.

Он купит трубку, пьет крепчайший эль

И любит девушку из Нагасаки.

У ней такая маленькая грудь,