Россия и Япония. Золотой век, 1905–1916 - Василий Элинархович Молодяков

С музыкой в город войдет.

Однако под влиянием послевоенной нормализации отношений образ «страны самураев» быстро ушел в прошлое. На первый план снова выступила «живописная Япония», прочно обосновавшись в стихах лучших русских поэтов. В 1913 году Брюсов выпустил необычный сборник «Стихи Нелли» — без имени автора, но со своим посвящением. Помещенное на обложке несклоняемое женское имя в равной степени делало возможными два варианта: то ли это стихи, посвященные Нелли неким автором, то ли написанные ей самой. Авторство Брюсова оказалось секретом Полишинеля, известным всему свету, но официально не признанным, хотя стихи написаны от имени женщины — предельно современной и эмансипированной. Не обошлось в ее причудливом мире и без японских красок:

Симфония синего с белым

На небе; земля предо мной —

Цветная гравюра японца:

Над желтым песком онемелым

Лес выгнут зеленой стрелой

Пруд синий — весь в искрах от солнца.

В 1907 году молодой поэт Николай Гумилев увидел в Париже японскую драматическую актрису и танцовщицу Сада Якко (1872–1946), неоднократно гастролировавшую с труппой своего мужа Каваками Отодзиро в Европе и даже заезжавшую в Россию. Увиденное настолько поразило Гумилева, что он посвятил ей большое стихотворение, которое годом позже включил в сборник с характерным названием «Романтические цветы». Это стихотворение хорошо известно любителям поэзии, но без первых двух строф, которые автор почему-то выбросил при переиздании книги в 1918 году[26]:

Мы не ведаем распрей народов, повелительных

ссор государей,

Я родился слагателем сказок, Вы — плясуньей,

певицей, актрисой.

И в блистательном громе оркестра, в электрическом

светлом пожаре

Я любил Ваш задумчивый остров, как он явлен

был темной кулисой.

И пока Вы плясали и пели, поднимали кокетливо

веер,

С каждым мигом во мне укреплялась золотая

веселая вера,

Что созвучна мечта моя с Вашей, что Вам также

пленителен север,

Что Вам нравятся яркие взоры в напряженных

глубинах партера.

«…И мы верили, что солнце, — только вымысел японца». Вот что такое «живописная Япония» русских поэтов! А как иллюстрация к ней — рисунок Пабло Пикассо, изображающий Сада Якко во время исполнения танца с кинжалом, столь поразившего парижан.

Николай Гумилев

Русские японески вскоре приняли еще одно обличье — стилизаций классической японской поэзии (танка и хайку) и подражаний ей. Первые оригинальные танка в России создал неутомимый энциклопедист Брюсов. В начале 1910-х годов он задумал грандиозную книгу «Сны человечества», которая призвана была воспроизвести «на русском языке, в последовательном ряде стихотворений все формы, в какие облекалась человеческая лирика». «Это не должны быть ни переводы, ни подражания, — писал он в предисловии к задуманному труду, — но ряд стихотворений, написанных в тех формах, какие себе создавали последовательно века, чтобы выразить свои заветные мечты. Мне хотелось бы перенять не столько внешности различных образцов лирики, сколько их дух». Разумеется, одному человеку, даже такому разносторонне образованному и гениально одаренному, как Брюсов, было не под силу передать все формы лирики — как по качественным, так и по количественным «показателям». Неудивительно, что выполнена была только малая часть задуманного. Но в разделе с ожидаемым названием «Страна вееров» появились такие стихи:

Устремил я взгляд,

Чуть защелкал соловей,

На вечерний сад;

Там, средь сумрачных ветвей,

Месяц — мертвого бледней.

По волнам реки

Неустанный ветер с гор

Гонит лепестки.

Если твой я видел взор,

Жить мне как же с этих пор?

Сегодня искушенному любителю они, возможно, покажутся не слишком японскими. Однако опыты Брюсова были не только первой, но и в целом удачной попыткой применить к русскому стиху формы японского стиха. Именно на них долгие годы основывались эксперименты русских поэтов в этих жанрах.

Сада Якко. Рисунок Макса Слефогта

В XX веке традиционные формы японской поэзии были восприняты и адаптированы европейской и американской литературой, включая ее крупнейших мастеров (Гийом Аполлинер, Эзра Паунд, Георгос Сеферис). Русские были одними из первых, о чем в Европе забывают. Кроме Брюсова, с разным успехом свои силы в танка и хокку пробовали классики русской поэзии Вячеслав Иванов, Андрей Белый и Велимир Хлебников, а также забытые поэты Самуил Вермель, Дмитрий Святополк-Мирский (впоследствии известный критик) и некий Matroy. Белый в 1916 году облекал в эту форму мистические образы антропософского учения Рудольфа Штейнера, которым тогда увлекался:

Светлы, легки лазури:

Они — черны: без дна!..

Там — мировые бури…

Так жизни тишина:

Она, как ночь, черна.

Иванова привлекали лаконичность формы и недосказанность содержания:

Голых веток оснежен излом.

Круглый месяц на дне

Голубом.

Ворон на ветке во сне

Снег отряхает крылом.

В 1915 году близкий к футуристам московский поэт (позже американский бизнесмен — бывают и такие метаморфозы) Самуил Вермель выпустил отдельную книжечку «Танки». Японского колорита там, правда, не было вовсе, но стихи сами по себе неплохие:

Ложь в глазах твоих

Я принял так любовно.

Отчего ж красны

Непорочные губы

И кисти стиснутых рук?

В твои зеркала

Отражу бытие от Свечей восковых.

Буду счастлив вдвойне, как

Нашедший алмаз ввечеру.

Никто из цитированных мной поэтов в Японии не был. В 1903 году туда собирался Максимилиан Волошин «с единственной целью, с которой следует ездить, — с целью узнать, что эти люди других рас, культур и историй мыслят о жизни, о Боге, о духе и как они смотрят на поэтическое творчество… Россия была для меня тезой, — писал он одному из друзей, — Париж антитезой, а Восток будет окончательным синтезом для моих взглядов. Я еду искать внеевропейской точки опоры, чтобы иметь право и возможность судить Европу. Япония мне даст внеевропейскую точку для искусства». В Японию Максимилиан Александрович так и не попал: сначала не хватало денег на далекое путешествие, потом помешала война, но в его лаконичных стихотворных подписях к акварелям филологи видят влияние японской поэзии, а именно стихов к гравюрам. После нормализации отношений рост взаимного интереса был налицо, но первыми в путь отправились японские писатели