Россия и Япония. Золотой век, 1905–1916 - Василий Элинархович Молодяков

и ждут своего часа. Шесть лет спустя Спальвин переехал в Харбин по приглашению правления Китайско-Восточной железной дороги, находившейся под советским контролем: с началом японской оккупации Маньчжурии здесь особенно требовались хорошие специалисты. Десятого ноября 1933 года он скончался в центральной больнице города: согласно медицинскому заключению, «от заворота тонких кишок», по слухам — «помогли» японцы, политику которых он резко и открыто критиковал. Спальвин не был эмигрантом и не подвергался репрессиям, но тем не менее его имя многие десятилетия оставалось несправедливо забытым.

Василий Мендрин

Офицер Забайкальского казачьего войска Василий Мендрин поступил в Восточный институт, когда ему было уже 35 лет. В Японии он побывал еще перед войной, а в 1908 году, выйдя в отставку, определился в родной институт преподавателем. Еще во время обучения он перевел с английского языка классический труд В. Г. Астона «История японской литературы», напечатанный в «Известиях Восточного института», удостоенный золотой медали и замеченный в столицах — благожелательной рецензией на него откликнулся Валерий Брюсов. В дополнение к преподавательской работе Мендрин написал учебник по японскому эпистолярному стилю и много переводил (некоторые его переводы переиздаются до сих пор). Отставной войсковой старшина славился как блестящий лектор и стал первым выборным ректором созданного в 1918 году Высшего политехникума (впоследствии Политехнический институт), но умер всего через четыре года. Могила его затеряна, а «обширный научный архив», как сообщают словари, утрачен.

Ротмистр Василий Крылов, переводчик при штабе Забайкальского округа пограничной стражи, оставил о себе мало биографических сведений, но зато целую библиотеку словарей, справочников, разговорников и библиографических обзоров, продолжив эту работу в Маньчжурии, куда перебрался после окончательной победы Советской власти на Дальнем Востоке в 1922 году. Революция развела восточников по разные стороны баррикады — это уже другая история из другой эпохи, но несколько имен назвать надо. Подполковник генерального штаба Георгий Романовский в 1907–1911 годах выпустил ряд ценных оригинальных и переводных работ о японской армии и обороне Порт-Артура, в которой сам принимал участие. В 1917 году, эмигрировав от большевиков уже в чине генерал-лейтенанта, он стал первым председателем Объединенного комитета русских эмигрантских обществ в Японии, а с 1920 года редактировал газету «Дело России». Оказались в эмиграции опытные разведчики — полковник Василий Блонский, служивший в основном в Китае, но заслуживший за знание японского языка золотую медаль института и высокую оценку скупого на похвалы Спальвина, а также подполковник Александр Цепушелов, одним из первых начавший вести учет бывших выпускников Восточного института.

Константин Харнский

Среди японоведов из числа офицеров-восточников, перешедших на сторону Красной армии, привлекают внимание судьбы капитана Алексея Луцкого и штабс-капитана Константина Харнского. Луцкий окончил Окружную подготовительную школу переводчиков, выделенную из Восточного института в 1910/11 учебном году специально для подготовки офицеров, стажировался в Японии и считался одним из лучших знатоков организации и методов работы японской разведки. После Февральской революции он стал эсером и первым председателем Иркутского совета солдатских депутатов, а в конце 1917 года вступил в партию большевиков. Разведывательную и контрразведывательную работу Луцкий сочетал с выступлениями в прессе под псевдонимом Восточник, показав не только глубокие специальные знания, но и талант публициста. Затем он оказался на территории, занятой белыми, и… нет, не то, что вы подумали, — был принят на службу в иркутскую контрразведку на должность заместителя ее начальника, продолжая поддерживать связь с большевистским подпольем. После нескольких арестов и освобождений Луцкий в апреле 1920 года вместе с Сергеем Лазо был схвачен японцами во Владивостоке и выдан казакам, от рук которых погиб.

Потомственного дворянина Харнского, ставшего в годы гражданской войны большевистским пропагандистом, а после нее крупным ученым и заведующим кафедрой Дальневосточного университета, расстреляли свои же — в 1938 году по стандартному для японоведов обвинению «шпионаж в пользу Японии». Выбравший во время гражданской войны сторону большевиков генерал-майор Виктор Яхонтов, военный агент в Токио в 1916–1918 годах, решился переехать в Советский Союз только в… 1975 году, когда ему было 94 года. Перед Первой мировой войной все они стажировались в Японии и в результате опубликовали интересные оригинальные и переводные работы, но за бурными событиями последующих лет этот факт как-то забылся.

Серьезное изучение Японии и японского языка в Петербургском императорском университете началось позже, чем во Владивостоке, — только на рубеже 1900-х и 1910-х годов. Но собравшиеся там молодые люди стали основоположниками научного японоведения, причем не только в нашей стране.

Десятого июля 1912 года император Мэйдзи присутствовал на выпускной церемонии в Токийском университете, где должен был вручать золотые часы лучшему выпускнику по каждой специальности. Он изумился, увидев среди новоиспеченных бакалавров «белого» иностранца, и пришел в плохо скрываемую ярость, узнав, что его специальность — японская литература. Вероятно, посчитав случившееся национальным позором, монарх часы ему не вручил, а вскоре смертельно заболел — не от пережитого ли стресса?! Отличника звали Сергей Григорьевич Елисеев: он происходил из семьи купцов-миллионеров, которым принадлежали «Елисеевские» магазины в Петербурге и Москве. Он частично добился справедливости: ректор вручил ему часы, но не золотые, а серебряные. Но как он вообще там оказался?

Второй сын главы торгового дома «Братья Елисеевы», Сергей Григорьевич совершенно не был расположен к коммерции, поэтому в 1907 году отец отправил его учиться в Берлин, щедро снабдив деньгами. Там молодой человек познакомился с японцами — как раз начинался описываемый нами золотой век — и заинтересовался их языком и культурой. По совету новых друзей Елисеев поехал учиться в Токио, где, не будучи стеснен в средствах, сразу же нанял себе лучших преподавателей. Будучи любителем искусства и обладая артистической натурой, Елисеев сдружился с актерами театра Кабуки, где все женские роли исполняли мужчины (говорят, он сам любил ходить по улицам японской столицы в женском кимоно, прикрывая тщательно загримированное, но все же европейское лицо веером), и стал своим человеком в доме знаменитого писателя Нацумэ Сосэки, которого нередко называют японским Чеховым. Сергей Григорьевич был первым европейцем, получившим высшее образование в Японии, к тому же в лучшем университете, да еще с такими результатами. Правда, в списке выпускников его иностранная фамилия шла последней, так как была записана не иероглифами, а знаками слоговой азбуки катакана.

По возвращении в Петроград в 1914 году японский ученый Елисеев, как его с гордостью называли русские газеты, сдал магистерские экзамены и начал преподавать в университете, предварительно добившись официального признания токийского диплома. Молодой эрудит оказался нарасхват: переводчик министра иностранных дел Сергея Сазонова, вице-президент Дальневосточной секции Торговой палаты, секретарь Дальневосточной секции