Россия и Япония. Золотой век, 1905–1916 - Василий Элинархович Молодяков

выдающимся японистом и китаистом, и не стремился к политической деятельности. Как, наверно, все советские японоведы — за исключением нескольких «секретных сотрудников» НКВД — он не избежал тюрьмы и лагеря, дважды отказываясь от сделанных под пытками «признаний» все в том же «шпионаже в пользу Японии». За свою долгую жизнь (он умер в 1970 году в возрасте 79 лет) Николай Иосифович профессорствовал во многих университетах, заложив основы советской японистики, написал немало замечательных книг, получивших мировую известность, стал академиком и кавалером ордена Восходящего солнца 2-й степени, которым в 1969 году его наградило японское правительство.

Невский и Плетнер «застряли» в Японии из-за революции. Ради хлеба насущного им пришлось взяться за преподавание русского языка. Плетнер оставил мысль о возвращении в Россию, полностью интегрировался в японскую среду, завел много знакомств среди местной интеллигенции и занялся изучением фонетики. Несколько десятилетий он работал в университете Тэнри, где в 1927 году встретился с приехавшим в командировку Конрадом, и в Осакском институте иностранных языков, а 1940-е годы провел во французском Индокитае (нынешний Вьетнам), преподавая в Ханойском университете японский и французский языки. В 1968 году он был награжден орденом Благодатного сокровища 4-й степени, а через два года умер — в один год с Конрадом, который на закате жизни называл себя, Плетнера и Елисеева «последней тройкой японистов моего времени». До самой смерти Плетнер официально оставался лицом без гражданства, говоря о себе: «Я не белоэмигрант», — но в Советском Союзе предпочитали не вспоминать тех, кто так или иначе оказался за его пределами… Кстати, Ореста Плетнера часто путали с его младшим братом Олегом, тоже японистом, жившим в СССР и писавшим марксистские статьи об аграрном вопросе (он умер в 1929 году). Так получилось с напечатанным в нашей стране в 1935 году переводом памятника японской литературы Х века «Путевые записки из Тоса» писателя Ки-но Цураюки. Выполненный и опубликованный по инициативе Конрада, перевод О. Плетнера должен был подготовить почву к возвращению Ореста Викторовича на родину, однако его учитель, академик-китаист Василий Алексеев, посоветовал «не спешить». А с началом Большого террора спешить стало некуда.

Николай Невский в Токио

Невский, как и Плетнер, женился на японке и продолжал преподавать русский язык в колледжах и университетах, но главным делом жизни всегда считал научную работу. Он не только в совершенстве овладел японским языком, на котором написал много научных и научно-популярных работ, но изучил язык айну — коренного населения Японских островов, проживающего ныне только на острове Хоккайдо, а также экзотические языки жителей тихоокеанских архипелагов Рюкю и Мияко, язык племени цоу на Тайване и мертвый тангутский язык, на котором говорило население государства Си Ся, существовавшего в Северо-Западном Китае в X–XIII веках. Рассказать о трудах Невского в двух словах невозможно: почти по каждой из перечисленных тем он написал по книге, но почти все они увидели свет только через много лет после его смерти.

Почему так произошло? Осенью 1929 года Невский, поддавшись уговорам советских дипломатов, вернулся на родину и стал доцентом Ленинградского университета, где, помимо любимой исследовательской работы, должен был заняться преподаванием японского языка и составлением учебников. Его жене, актрисе Мантани Исоко, и дочери Елене разрешили приехать к мужу только в 1933 году. В октябре 1937 года мужа и жену арестовали с разницей в четыре дня и через полтора месяца расстреляли в один день. Об обвинениях и ходе следствия можно не рассказывать — «японские шпионы»… Елену Невскую взял на воспитание Конрад. Он же сумел спасти часть разошедшегося по рукам архива друга и позже издал его уникальные труды по тангутоведению, за которые Невский в 1962 году был посмертно удостоен Ленинской премии. Работы по лингвистике и фольклору из сохранившихся материалов появлялись в печати на протяжении 40 лет после реабилитации ученого в 1957 году, но многое оказалось утраченным: значит, не все рукописи не горят. В научных кругах Японии имя Николая Невского хорошо известно и окружено почетом. Здесь его считают одним из крупнейших фольклористов XX века и еще одним мостом между культурами наших стран.

Золотой век русско-японских отношений оказал огромное влияние на восприятие и изучение Японии в нашей стране и стал временем рождения отечественной японистики как науки. Теперь расскажем о художественном восприятии русскими Страны восходящего солнца.

Глава шестая. «ВЛЮБИСЬ В ЯПОНИЮ, ПОЭТ!»

Представления русских и японцев друг о друге в начале XX века складывались из причудливой мозаики боязни и восхищения, уважения и недоверия, ощущений полной чужеродности и внезапной душевной близости. Этим отмечен образ Японии в русской культуре Серебряного века: в нем одновременно и равноправно присутствуют «страна вееров» и «желтая опасность». Одни видели только первое, другие — только второе. Самые тонкие и внимательные, вроде Валерия Брюсова, и то, и другое, причем в неразрывной связи.

В 1870 году в Петербурге вышел перевод книги швейцарского дипломата, служившего в Эдо, Эме Гюмбера «Живописная Япония», которая появилась в Париже несколькими годами ранее. Название стало знаковым — к русскому читателю пришла экзотически прекрасная Япония европейских эстетов, успевших плениться ей всего за несколько лет[24], которая сменила экзотически потешную страну путевых записок Ивана Гончарова, «варвара с большим животом», как прозвали его японцы. Эта «живописная Япония» отразилась, правда, еще мимоходом, в раннем стихотворении Дмитрия Мережковского «В сумерки» (1884):

…Багровый свет камина

Переливался теплою волной

На золотой парче японских ширм,

Где выступал богатый арабеск

Из райских птиц, чудовищных драконов,

Летучих рыб и лилий водяных.

Слово «арабеск», или «арабеска», — французского происхождения и означает «арабский», «арабское». Так в Европе и Америке первой половины XIX века называли все необычное и экзотическое, ассоциировавшееся со сказками «Тысячи и одной ночи». «Арабесками» назвал сборник своих причудливо-фантастических повестей Николай Гоголь, а его современник Эдгар По выбрал для книги своих не менее причудливых и не менее фантастических историй заглавие «Гротески и арабески». В конце XIX века во Франции, где мода на все японское была особенно сильной, появилось слово «японески». В России оно не прижилось, точнее, не успело прижиться.

Через 10 лет после Мережковского тот же образ появился в ранних стихах Брюсова, причем с добавлением еще одного непонятного слова:

Ты не любишь Снежинки-мусмеи!

Тише, что это? музыка, свет?

Бонзы, трубы, фонарики, змеи!

Японское слово «мусмэ» — дословно «дочь», но в значении «девушка» — к тому