Несколько минут после. Книга встреч - Евсей Львович Цейтлин

Трудно было войти в ритм оригинала. Так же трудно первый раз войти в обжигающе холодную воду северных рек. Трудно было найти в якутском языке рифмы и размеры, соответствующие очень сложной художественной структуре «Витязя». Но еще труднее представить здание поэмы в целом. Он сравнивал все имеющиеся русские переводы «Витязя», беспрестанно вчитывался в подстрочник. Он анализировал чужие поиски, не замечая, что ведет свои.

В один из отпусков Руфов все же приехал в Тбилиси. Жил в маленькой гостинице среди вечно спешащих туристов. Дышал воздухом тех же мест, что и Шота Руставели, глядел на горы, ничуть не постаревшие через восемь веков. Вошли ли те горы, воздух в его перевод? Я не знаю якутского, но решаюсь ответить утвердительно.

Конечно, он учился и поэтической технике. Уходил от «Витязя», чтобы вернуться к нему другим. Он перевел не только все сто пятьдесят четыре шекспировских сонета – многие стихи Лермонтова, Маршака, Мусы Джалиля, современных поэтов Монголии, Киргизии, Башкирии. Продолжала расти, но уже обычным путем его библиотека. Росла известность Семена Руфова как одного из самых образованных и глубоких работников якутской культуры.

А в своих стихах он писал в те годы о Севере. Эти стихи естественны, точно человеческое дыхание. Не зря их любил переводить русский поэт Николай Глазков, который в литературе предпочитал безыскусную образность самой жизни.

Провожаю я друга —

Ощущается грусть.

Сердце бьется, как утка, —

Успокоится пусть!

Кого-то сравнение сердца с уткой смутит, но северянин-охотник скажет: правда!

Правда – буквальная – есть и в другом стихотворении Руфова – «Кочующий стол». Оно о том, как поэт три раза в день переставляет от окна к окну свой рабочий стол – догоняет солнце, без которого ему трудно, даже невозможно писать…

Как-то и я сел за стол Семена Титовича. Стол писателя всегда притягивает: предметы, напоминающие о дорогах и героях литератора, его рукописи, книги… Одна из книг неизвестно чем привлекла меня. Это был изданный на якутском языке сборник статей народного поэта Кюннюка Урастырова. Смущаясь, Руфов перевел мне дарственную надпись – слова, с которыми обратился к нему один из первопроходцев якутской литературы: «Ты вновь доказал богатство, беспредельную мощь родного языка. Восхищаюсь твоими переводами, преклоняюсь перед твоим талантом…»

Я вспомнил тогда о давнем письме Маршака. Разные бывают завещания. Иногда человек не подозревает, что прокладывает своим словом дорогу другой жизни. «От души желаю Вам успешно закончить работу над сонетами», – писал Руфову Самуил Маршак незадолго до смерти. А на другом конце страны эти слова были услышаны и поняты как программа.

…В сутолоке и беспощадной суете жизни многое, увы, не сбывается. Поэтому особенно радуешься, когда, пусть не сам, кто-то другой доходит до финиша. Однажды на почте мне подали пакет из Якутии. Там лежала книга. Я не сразу разобрал восточную вязь названия – «Витязь в тигровой шкуре».

Блокноты Осипа Филиппова

Любопытство владеет многими. И все-таки признаваться в этом стыдно.

В Мирном я был в гостях в семье Осипа Филиппова – якутского поэта, работающего на добыче алмазной руды. Кончалась северная осень – резко, внезапно. Так иногда кончается жизнь. Мы стояли у окна – смотрели, как под порывами ветра спокойно умирали листья. Потом сидели в теплой, ладно устроенной кухне, ели дикую утку, убитую на днях хозяином. Мы говорили о многом, легко подчиняясь крутым поворотам разговора, похожим на трудно угадываемые повороты северных рек.

Случайно ли вспомнили Паустовского, знаменитую «Золотую розу»? Наверное, нет. Ведь для литератора одинаково радостны жизнь и слово, как, впрочем, и одинаково мучительны.

Паустовский писал, что книги рождаются из незаметных «пылинок» жизни – внезапной встречи, жеста, невзначай, как толчок, возникшей мысли.

– Это так, – сказал Осип Филиппов. – Я никогда не пишу стихов специально. Просто стараюсь занести в блокнот несколько штрихов ушедшего дня. Потом – не скоро – перечитываю записи и часто нахожу стихи.

Он раскрыл шкаф. Там лежали десятки блокнотов. Ими были отмерены годы человеческой жизни.

Писатель Исаак Бабель мечтал посмотреть, что находится в сумочке парижанки, сидящей в кафе. Мне же остро захотелось прочитать блокноты Филиппова. Предчувствовал, что в них живет подлинная поэзия, выросшая и вырвавшаяся из ежедневного «хлама» бытия. Осип коротко сказал: «Пожалуйста». Я взял наугад несколько его блокнотов последних лет.

Той же ночью в мирнинской гостинице якутский поэт и критик Василий Тарасович Сивцев с торжественной неторопливостью, страницу за страницей, переводил мне записи Осипа Филиппова.

…Известно, у каждого есть как бы две жизни: одна – явная всем, другая – скрытая. Это жизнь души.

Первая жизнь Осипа Филиппова была как на ладони. Ее знали в Мирном многие, о ней писали журналисты. С юности Филиппов почувствовал какое-то неясное беспокойство – тоску по другим местам и самому себе в иной жизни. Он менял города и поселки, менял профессии, как меняют книги в библиотеке, – хотел «вычитать» что-то в себе. Наконец осел в Мирном. Наверное, в четко прочерченных городских проспектах была линия и его судьбы. По этим улицам Филиппов четыре раза нес из роддома своих детей. По тем же улицам одного из них – сына – они с женой унесли на молодое мирнинское клабище.

В блокнотах об этом упоминалось мельком или вообще не упоминалось.

Филиппов сказал, что записывает «штрихи дня», однако, прослушав много записей, я увидел: его явно не интересовало внешнее движение жизни. Словами Осип обозначал те ускользающие состояния души, когда ты чувствуешь особую слитность с миром, проникаешь в его суть – не только в тайну рождения или смерти, но, например, в тайну перелета птиц.

Многие записи Филиппов сделал на работе. «Вместо перекура», – сказал он шутя.

Утром я был в разрезе, где добывают кимберлит – алмазную руду. Это – ни на что не похожий котлован. Он был припорошен снегом. Я глядел на снег и пытался представить скрытое чрево земли: уже двадцать лет к нему стремился, им жил целый город. Вдоль и поперек котлован был усеян дорогами, по которым возили руду. Технология добычи кимберлита долгие годы оставалась такой: сначала бурят почву, потом подкладывают динамит, затем куски породы экскаваторами грузят на машины и отправляют на фабрику. Осип Филиппов перепробовал здесь многое: пять лет был помощником бурильщика – таскал по морозу тяжелые штанги, девять лет работал машинистом бурового станка, затем перешел на экскаватор.

Все мы одновременно идем по жизни, но каждый видит свое. Не хочу романтизировать Филиппова, хочу поделиться мелькнувшей