Несколько минут после. Книга встреч - Евсей Львович Цейтлин

Вот его стихотворение о летнем ливне: автору кажется, что кто-то… доит небо; капли дождя «гулко, радостно» падают на землю, точно в «большой подойник». Впрочем, нет, это не вода – «с неба пролит мед»; именно так пахнет мокрое сено…

* * *

Был ли он счастлив? Считал ли свою судьбу удавшейся?

Если говорить о литературной биографии Торбокова, вряд ли она покажется счастливой даже самому убежденному оптимисту: при жизни Степана Семеновича вышло три тоненькие его книжки…

Но все дело в том, как смотреть на эту жизнь. Торбоков считал себя поэтом, уважал работу литератора. Только свое главное призвание он все же видел в другом. По этому главному призванию он и стал учителем, одним из первых шорских интеллигентов.

Он организовывал кооперацию, заведовал народным домом, открыл для своих земляков кино. Долгие годы Торбоков был едва ли не самым грамотным человеком в селе. К нему приходили за советом, помощью. И он хлопотал о пенсиях, составлял прошения, в огромном количестве писал письма чужим родственникам. Разумеется, сердился, когда кто-то хотел «отблагодарить» его. Напротив, сам помогал деньгами многим и многим.

Не случайно, по-моему, свою первую книжку Торбоков выпустил уже выйдя на пенсию. Поставил точку в одном деле и начал другое.

* * *

Да, важнее собственной судьбы была для него судьба родной культуры. И с этим связаны трагические (последние) страницы жизни Торбокова.

Степан Семенович не мог не замечать: с каждым годом в шорской культуре все больше невосполнимых потерь… Культура теряет своих носителей. Повторю: многие шорцы стали забывать свой язык… Увы, то же происходило и с другими, так называемыми малыми народами Сибири – прежде всего с теми, что не имеют автономных образований. Конечно, подвижникам национальных культур порой удавалось сделать многое, порой (как было, например, с юкагирами) удавалось спасти культуру, находящуюся уже у пропасти исчезновения. И все же справедливо слово, которым многие ученые, писатели характеризуют состояние культур, языков малых народов: катастрофическое…

Среди разных причин тому есть и такая – «“теория” ускоренного сближения (и слияния!) наций, форсированный переход с языков других народов СССР на русский язык – язык межнационального общения. И хотя ни в каких официальных документах эта “теория” прямо не утверждалась, свою роковую роль она сыграла». Нивхский писатель Владимир Санги, которого я цитирую, попытался проследить, как и какими методами «теория» внедрялась в жизнь. Говоря о национальных языках северян, он свидетельствует: «…к этим языкам подходили как к кулачеству, которое надо ликвидировать. И дело порой доходило до настоящего вандализма. Как-то сразу были забыты и дружба народов, и принципы интернационализма…» («Вопросы литературы», 1989, № 3, с. 8, 11–12).

Поправить содеянное оказалось трудно. В одной из своих статей известный филолог Вяч. Вс. Иванов напомнил: в 1980-м (символично: это был год смерти Торбокова. – Е.Ц.) было принято справедливое решение о языках народов Сибири; было признано необходимым восстановить обучение и «оживить» двадцать с лишним языков… То решение осталось фактически невыполненным, замечает Вяч. Вс. Иванов и пишет о трагических последствиях этого:

«Что касается мировой культуры, я убежден, что для нее каждый язык – это неоценимое сокровище. Мы с каждым языком теряем какой-то способ воспринимать мир, поэтому то, что у человечества остается меньше языков, безусловный минус. Это, в сущности, даже хуже, чем уничтожение окружающей среды. Мы как бы уничтожаем интеллектуальную среду, в которой было возможно многообразие культур человечества» («Дружба народов», 1988, № 6, с. 261).

* * *

…Ну а какой вывод сделал, думая о том же, Степан Семенович? Он знал цену своему творчеству, помнил лица земляков во время чтения его стихов, но он понял: оставшиеся до смерти годы надо употребить не на писание собственных стихотворений, надо как можно полнее записать народный эпос шорцев. Конечно, это уже делали ученые (та же Н. Дыренкова), однако многого, многого они не успели.

Память его обострилась; вспомнились песни, сказания, слышанные еще в детстве. Иногда он шел к старикам – уточнить, дополнить. Миновали недели и месяцы. Временами он был даже счастлив. Цель не казалась дальней, а главное, была чиста.

Наконец Торбоков поставил точку. Он подготовил тогда несколько разных рукописей. Некоторые отдал переводчикам, ученым (одну тетрадь подарил Э.Ф. Чиспиякову), но больше всего текстов отправил в Москву, в Государственный Литературный музей.

Оттуда, однако, ответа не было. Неужели его работа пропала? Он стал сам встречать почтальона. Уговаривал себя, что ответ должен прийти не скоро. Но ответа не было вообще. Почтальон виновато прятал глаза, пусть и не знал, какого известия ждет старый учитель.

В сущности, все эти последние месяцы, годы Степан Семенович жил ожиданием. Ожидание наполняет часы и дни смыслом, пронизывает их внятной тебе одному надеждой. Но, будучи напрасным, ожидание губит человека, изнуряет его душу.

Степан Семенович стал сдавать. Вечером, с устатку, он плескал в стакан спиртного, хотя раньше никогда не выпивал: хотел расслабиться, забыть про ожидание. Он написал запрос о судьбе своей рукописи. Теперь ответ пришел быстро. Потом я переписал то письмо в блокнот:

«№ 162… 27 марта 1978 года. Сборник «Шорское народное творчество» в фондах Литературного музея обнаружить не удалось. Он не числится в инвентарной книге сектора фольклора».

Надежда ушла, не оставив иллюзий. Все же Торбоков послал в Литературный музей вторую бандероль. Как видно из дневника, уже вскоре он отправил в Москву два эпических сказания.

Человек нашел в себе силы начать все сначала. Но сил было мало.

Смерть явилась в середине того знойного, душного лета в восьмидесятом. Все, кроме него, ушли на покос. Степан Семенович работал с пчелами – никому и никогда не доверял этого. Видимо, он упал, когда почувствовал боль в сердце. Пчелы не узнали хозяина, стали кусать.

Он лежал, повернув голову к небу. Как считали в Шории раньше, в небо уходит человеческая душа.

Верите ли вы в жизнь?

I

Почти всю жизнь он проработал бухгалтером. Шелест страниц в толстых книгах, стук косточек на счетах, полотнища ведомостей, черные нарукавники; квартальный отчет, годовой отчет… Наверное, иногда он думал: неужели так пройдет жизнь?

То, что он был еще писателем, сказывалось как бы нечаянно – в «географии» судьбы. Он исколесил полстраны, оставаясь по штату все тем же бухгалтером. Его перебрасывали с места на место, зная: Тотыш легко соглашается на переезды, несмотря на большую семью.

В Мыски, на родину предков, Софрон Сергеевич приехал уже пенсионером. Еще раньше построил здесь дом – в том