Несколько минут после. Книга встреч - Евсей Львович Цейтлин

Шорию, когда лето уже кончилось. Днем еще пригревало солнце. Но уже пришла та особая холодноватая и спокойная ясность, что присуща только ранней осени, без дождей и слякоти: в это время с особой четкостью видишь и свою и чужую судьбу.

В конторе отделения совхоза было в меру шумно. Мужики курили и разговаривали, а управляющий все торопил идти к медпункту: там делали флюорографию на приехавшей из города специально оборудованной машине.

В селе уже открылся магазин. Оттуда, как, наверное, во всякое утро, несли одно и то же: хлеб, сахар, спички, другие нехитрые товары. Хлопали двери школы. Построенная несколько лет назад из красного кирпича, она стояла на пригорке, как раньше возвышались надо всем окрест церкви.

Так жило село Тайлеп спустя полтора месяца после смерти Степана Торбокова, одного из талантливых шорских поэтов.

Нельзя сказать, что эта смерть оказалась незаметной для людей. Проводить Степана Семеновича пришли все деревенские, побросав свои спешные (в июле) дела. Оградку и гроб мастерили ученики Торбокова. На кладбище директор школы долго читал его стихи. И никто не ушел: стихи были созвучны и старому кладбищу, и природе, и, конечно, душе человека, который их писал. Его хорошо знали тут все: Степан Семенович выучил не одно поколение тайлепинцев.

Но, конечно, эта смерть ничего не изменила вокруг. Как и любая смерть. Жизнь шла дальше своей непредугаданной дорогой. Кто-кто, а сам Торбоков понял бы это. Я читал потом дневник, который он вел около четверти века. В дневнике отразилась жизнь, какой ее ощущал Степан Семенович.

Сын Торбокова – счастливо застал его в отцовском доме – никак не мог уяснить, что меня привлекло в дневнике и для чего я выписываю из старой тетрадки все эти однообразные строчки; ведь там гораздо больше чувствуется синоптик и географ, чем писатель. Мне было понятно это недоумение; Валерий Степанович, приехавший в гости к матери, работал в органах прокуратуры – у него был аналитический ум, чуткий, как я потом убедился, и к поэзии, но уже как бы «промытой», очищенной от руды жизни. А я ощущал в похожести строчек естественную повторяемость дней. Повторяемость, которая не наскучит и не надоест. Как не могут наскучить смена времен года, рождение и смерть листьев, снега, дождей. Старый учитель жил в этом потоке, слился с ним. Поэтому ему так важно было отметить и то, что «днем дождь промочил высохшее сено», и то, что «вылетел рой» пчел. А рядом с записью «проливной дождь, гром, сверкала молния» появилась другая: «Скончался Семен Алексеевич…» (Кем приходился Торбокову этот Семен Алексеевич, я так и не узнал.)

* * *

Был теплый полдень. По дому неслышно сновала сухонькая энергичная старушка – жена Торбокова, Анастасия Алексеевна. Ей исполнилось тогда семьдесят пять лет.

Она по привычке легко и просто управлялась по хозяйству. Однако движения ее давно стали экономными. И экономными были слова. Она пожалела, что я не застал Степана Семеновича, точно он не умер, а всего лишь уехал – к родственникам или в командировку.

Анастасия Алексеевна завела блины. В это время Валерий Степанович стал рассказывать об отце. Он тоже был уже не так молод – в толстом вязаном свитере, в темных очках, коренастый, начинающий полнеть. Типичный горожанин и, может быть, типичный следователь, какими их показывают в кино.

* * *

…Степан Торбоков родился в семье, где детей по шорским понятиям было немного – всего пятеро. Его дед был охотником, отец тоже. Кстати, Степан и появился на свет в охотничьем шалаше. Про деда в округе рассказывали легенды; например, говорили, что он на лыжах догоняет черно-бурую лисицу. Отец же и умер в тайге: в семьдесят семь лет отправился на охоту, попал в ураган, замерз, не дойдя до дома.

Матери Степан лишился гораздо раньше, чем отца, – в девятнадцать лет. Он помогал отцу растить меньших братьев и сестер. Женился, когда было под тридцать. Вышло все необычно: поехал на праздники в Мыски, там и увидел свою Анастасию. Это была в прямом смысле слова любовь с первого взгляда. Степан увез Настю в Осинники – украл, как говорили тогда. Он угадал свое и ее чувство. Они прожили вместе пятьдесят два года.

Сейчас время от времени я смотрел на Анастасию Алексеевну. Лицо ее было сжато морщинами. Но глаза жили по-прежнему молодо. Оказалось, именно она посоветовала Степану Семеновичу пойти учиться. Он окончил курсы ликвидации неграмотности, учительские курсы, потом – уже в сорок третьем году, заочно – Томский университет.

Она тоже училась. Директор Тайлепской школы однажды привел в пятый класс свою двадцатидвухлетнюю жену. Правда, Анастасия Алексеевна была не единственной взрослой ученицей в этой детской школе.

Она окончила семилетку и решила, что образования ей хватит. Напомню: все это происходило в конце двадцатых.

* * *

…Неожиданно пришел еще один гость. Представился: «Терентий Сергеевич, сосед».

Он работал в совхозе связистом, до того, немало лет, трактористом. Конечно, хорошо помнил Торбокова. Но, вспоминая, стал говорить о… сказках.

Выходило, что сказок Степан Семенович знал сотни две. Был он кайчи, то есть сказителем. Даже уходя на охоту, брал с собой комус. «Кругом-то шорские села, Торбокова везде знали и всегда упрашивали спеть».

Зашла речь о сказках, преданиях. О шаманах, когда-то умилостивлявших духов – хозяев рек, гор, тайги; в жертву тогда зачастую приносили лошадей. О древнем культе медведя – он сохранился в шорских сказаниях. О том, как когда-то хоронили людей – на дереве, завернув в бересту. Считали, что так человек быстрее попадет в «верхний» мир.

А кайчи были хранителями прошлого – живыми архивами. Эти архивы передавали не из рук в руки – из уст в уста.

Потом сын Торбокова вернулся к прошлому их семьи, разглядел там почти забытое.

– Отец не мог без аудитории. Только, наверное, никогда бы в этом не признался. Скучал, когда его долго не приглашали выступать. Иногда, проснувшись, я видел: он сидит с комусом в руках и тихо-тихо поет.

Валерий Степанович вздохнул. А я подумал, что Торбоков в этом смысле был не одинок – многим людям не дает покоя неутоленный талант.

* * *

Вспоминаю один день давнего лета, а потому совсем коротко скажу о том, что поразило меня в стихах Степана Торбокова.

Всегда считал, что нет литературы без трагического начала, как нет без него жизни. Но в поэзии Степана Семеновича трагическое отсутствовало. Почти. Он ведь в основном писал о природе, а природа гармонична и вечна.

В сущности, Торбоков долго вел одновременно два дневника – один прозаический, другой