Мемуары маркизы де Ла Тур дю Пен - Наталия Петровна Таньшина

о которых не следовало с ней говорить. Этот случай, однако, дал ему понятие о неприятных свойствах ее характера, и он, зная живость характера своего собственного, предчувствовал, что мы не долго останемся вместе с ней, что и произошло на деле.

Ассамблея нотаблей наконец закончилась, и мы вернулись в Париж — лучше сказать, вернулся мой дядюшка. День подписания брачного договора был назначен в первых числах мая. Церемония прошла со всей принятой тогда торжественностью. Родственники, свидетели, нотариусы, туалеты присутствующих — все было очень достойно. Я не смогу уже описать свой туалет, но думаю, что это должно было быть что-то розовое или голубое, потому что белое оставляли для дня свадьбы. Дамы де Ла Тур дю Пен, д’Энен и де Ламет были в черном из-за траура по их матери и бабушке.

IV

Я познакомилась за несколько дней до того с моим будущим свекром. Это был мужчина невысокого роста, державшийся очень прямо и очень хорошо сложенный; в молодости он был хорош собой. Он сохранил прекраснейшие зубы, красивые глаза, уверенный вид и очаровательную улыбку, живое выражение его прекрасной души и чрезвычайной доброты. Он не внушал мне страха, и я изо всех сил старалась ему понравиться. Он был человек простых нравов, скрупулезно исполнявший свои обязанности по должности коменданта провинций Сентонж, Пуату и Пей д’Онис и все свое свободное время занимавший постройками и посадками в Буе{46}, где больше всего любил жить. Живя со своей женой раздельно, он не имел постоянного дома в Париже, где бывал только проездом, чтобы предстать перед королем и обсудить с министрами государственные дела. Он был нечестолюбив; сын его находил, что даже слишком и что он чересчур держится в тени при своих достоинствах. Это был характер старинного склада, из времен святого Людовика. В Семилетнюю войну он служил командиром полка так называемых французских гренадер, составленного из элиты всех других полков. Он весьма отличился в боях, и все его чины, вплоть до того положения, которое он тогда занимал, были ему даны без просьбы с его стороны. Его незаинтересованность в наградах шла вразрез со вкусом к интригам, присущим его теще госпоже де Монкон-сей. Та его не любила. Она нашла его более суровым, чем ей хотелось бы, по отношению к его жене, распутство которой было столь публичным, что он, даже будучи самым мягким из людей, оказался вынужден употребить строгость. Сам очень праведный и добродетельный, он резонно счел своим долгом удалить ее от света, где она подавала столь скандальный пример. Несколько раз госпожа де Ла Тур дю Пен получала от него разрешение побывать у своего отца, и по поводу свадьбы сына господин де Ла Тур дю Пен также соизволил, чтобы она присутствовала. Для нее было большим удовольствием появиться вновь, убранной и нарядной, в украшенной гостиной. Господин де Гуверне и госпожа де Ламет проявляли к ней много заботы и уважения.

После подписания условий брачного договора я нанесла ей визит в сопровождении моей бабки и госпожи д’Энен. Этот последний визит более всего внушил мне страх. Госпожа д’Энен была немного нездорова. У нее было сильное кровохарканье — первые симптомы, как я полагаю, той аневризмы, от которой она умерла спустя тридцать семь лет. Я знала от господина де Гуверне о том, какие порядки заведены в обществе его тетушки, куда мне предстояло быть принятой под ее покровительством, и все рассказанное им приводило меня в крайний ужас. Позже я дам себе удовольствие описать это общество, самое изысканное в Париже, но сейчас эти подробности слишком далеко увели бы меня от нынешнего предмета, то есть моей свадьбы. Прежде чем продолжить, однако, скажу о другом визите, который дал мне все основания быть недовольной собой и своей глупой застенчивостью.

Королева, которая одобряла мой брак, выразила желание меня увидеть. Она во весь голос заявила, что соизволит оказать мне покровительство, и просила моего дядюшку привести меня к ней вместе с госпожой д’Энен, которая и так уже внушала мне крайний страх. Я была очень застенчива, и, когда это состояние, делающее всех такими неуклюжими, овладевало мной, меня охватывала словно бы каталепсия: ноги меня не держали, я не могла шевельнуть ни одним членом. Я могла сколько угодно себя уговаривать, пытаться себя превозмочь, все было бесполезно. Помимо этой своего рода трусости — вероятно, подобным образом бывает парализован страхом солдат, из-за этого покрывающий себя позором в бою — другую особенность моего характера на протяжении всей моей жизни составляет непреодолимое отвращение к неискренности и к выражению чувств, которых человек на самом деле не испытывает. Интуиция мне подсказывала, что королева станет разыгрывать сцену растроганности и умиления, а я знала, что она горевала о моей матери лишь один день. Всё мое сердце восставало от одной мысли о том, что я обязана буду, в своих интересах, играть роль в этой общей сцене. На пути через апартаменты в ту спальню, куда я с тех пор так часто входила, госпожа д’Энен весьма неловко повторяла мне, чтобы я была «мила» с королевой, чтобы не была холодна, что королева будет очень тронута и т. д., — все эти рекомендации только усугубляли мое смущение.

Я оказалась перед королевой, не зная, как туда вошла. Она меня обняла, а я поцеловала ей руку. Она меня усадила рядом с собой и задала мне множество вопросов о моем образовании, о моих талантах и т. д.; несмотря на чрезвычайные усилия, которые я прилагала, я оставалась безгласна. Наконец, видя крупные слезы, текущие у меня из глаз, она сжалилась над моим смущением и стала говорить с моим дядюшкой и госпожой д’Энен. Моя застенчивость оставила у королевы дурное впечатление, которое, может быть, полностью так никогда и не изгладилось. Мне пришлось потом сильно сожалеть, что, дурно, без сомнения, судив обо мне тогда, она не сочла уместным испытать мою преданность в обстоятельствах, когда судьба Франции, может статься, повернулась бы по-иному благодаря моей молодости и, смею сказать, мужеству.

V

Около 8 или 10 числа мая месяца 1787 года мы отправились в Монфер-мей. Поскольку этикет требовал, чтобы будущий супруг не ночевал под одной крышей с девицей, на которой собирался жениться, господин де Гуверне приезжал каждый день из Парижа обедать и уезжал уже после ужина. Накануне 21 мая он ночевал в замке Монфермей, любезные владельцы которого предоставили его в распоряжение моих родных. Там нашли приют многие мужчины, а дам устроили в апартаментах