Мемуары маркизы де Ла Тур дю Пен - Наталия Петровна Таньшина

семьи, которые обедали гораздо позже. Тут уж выигрывал тот, кто придет первым. Ходили к Месье{54} — будущему Людовику XVIII, к графу д’Артуа, к Мадам Елизавете, к теткам короля и даже к маленькому дофину, с тех пор как у него появился гувернер, герцог д’Аркур. Эти визиты длились всего лишь по три-четыре минуты, потому что гостиные у принцев были такие маленькие, что приходилось выпроваживать первых пришедших, чтобы дать место другим.

Молодым дамам больше всего нравилась аудиенция у графа д’Артуа. Он сам был молод и обладал той очаровательной повадкой, которую сохранил всю свою жизнь. Всем очень хотелось ему понравиться, потому что это был пропуск к славе. Он был на короткой ноге с моей тетушкой и обращался к ней «дорогая принцесса», когда она входила.

К себе возвращались изрядно уставшими и, поскольку вечером предстояло к 7 часам идти играть в карты, сидели тихо у себя в комнатах, чтобы не нарушить прическу, особенно если она была сделана Леонаром, самым знаменитым из куаферов. Обед у нас в комнатах подавался в три часа пополудни. Тогда это считалось элегантное время. После обеда беседовали до 6 часов, и несколько близких друзей приходили к нам рассказать о новостях, пересудах и интригах, о которых они узнали с утра. Потом мы надевали парадное платье и возвращались в ту же гостиную во дворце, где были утром. Но теперь там находились еще и мужчины.

Нужно было прийти до того, как пробьет 7, потому что королева входила еще прежде боя часов. У дверей ее дожидался один из двух кюре Версаля, который передавал ей кошелек, и она обходила всех, мужчин и женщин, со словами: «Для бедных, пожалуйста». У женщин у всех в руке уже была приготовлена монета в один экю, то есть шесть франков, а у мужчин — луидоры. Королева собирала этот небольшой благотворительный налог, и следовавший за ней кюре уносил для своих бедняков часто до ста луидоров, и уж никогда не меньше пятидесяти.

Я часто слышала, как молодые люди из числа самых расточительных недостойным образом жаловались, что их принуждают к этой благотворительности, в то время как им ничего не стоило поставить на кон в игре сумму в сто раз большую или же с утра бесполезно истратить еще больше.

Но считалось хорошим тоном жаловаться на все. Придворные скучали, жаловались, что устали ходить свидетельствовать свое почтение. Дежурные офицеры гвардейских частей охраны короля, которые все жили в замке, жаловались на то, что вынуждены весь день оставаться в мундире. Дежурные придворные дамы не могли обойтись без того, чтобы съездить поужинать в Париж два или три раза за неделю своего дежурства в Версале. Было вполне принято жаловаться на обязанности, которые надо было исполнять при дворе, при этом пользуясь и даже часто злоупотребляя преимуществами, которые предоставляла служба. Все скрепы ослабевали, а ведь это были, увы, высшие классы, которые подавали пример. Епископы не жили в своих епархиях и пользовались любым предлогом, чтобы приехать в Париж. Полковники, которые обязаны были присутствовать в своих полках всего лишь четыре месяца в году, не оставались там ни на пять минут более необходимого. Мы не отдавали себе в этом отчета, но мятежный дух царил во всех классах.

IV

Военный министр маршал де Сегюр, который был у меня на свадьбе, дал моему мужу месяц отпуска. Таким образом, вместо того чтобы ехать в Сент-Омер, где стоял гарнизоном его полк, он остался со мной в Монфермее.

Там-то, в связи с моим вкусом к верховой езде и экипажам, он и начал яснее понимать характер моей бабки. Госпожа де Монфермей, с которой я очень часто виделась, предложила мне сопровождать ее верхом. Поскольку у нее была очень смирная лошадь, а лошади господина де Гу-верне были слишком ретивы, она предложила свою лошадь в мое распоряжение. Об этом сказали моей бабке, та была очень этим раздосадована, и досада эта обернулась живейшим недовольством против меня, когда она узнала, что мой муж, предупреждая мои желания, подарил мне красивое платье для верховой езды и пожелал, чтобы я ездила с ним на прогулки. Дядюшка мой, который сам уже в седло не садился, со своей стороны, озаботился, чтобы его берейтор выдрессировал для меня великолепную серую лошадь, купленную в Англии. Он мне ее подарил вместе с красивым небольшим экипажем той модели, которую теперь называют тильбюри{55}, и я сама правила, разъезжая в этом экипаже по прекрасным аллеям леса Бонди. Моя кузина госпожа Шелдон, поселившаяся на лето у нас, обычно выезжала в экипаже вместе со мной. Мы иногда ездили вдвоем в тильбюри смотреть на охоту маркиза де Полиньяка, дяди герцога; в его распоряжении были собаки и егеря графа д’Артуа, и весной он охотился в нижнем лесу.

В тот месяц отпуска, что господин де Гуверне провел в Монфермее, он часто брал меня с собой верхом следовать за охотой. Все эти забавы молодежи чрезвычайно не нравились моей бабке, расположение духа которой делалось с каждым днем все мрачнее. Я видела ясно, что она начинает питать к господину де Гуверне одно из тех неприязненных чувств, которые были ей свойственны, и я уже предчувствовала, что мы не сможем долго продолжать совместную жизнь.

Она пока еще не освоилась достаточно с моим мужем, чтобы осмелиться впрямую нападать на тех, кого он любил; но стоило ему выйти из комнаты, как она начинала дурно говорить о нашей тетушке госпоже д’Энен и всем ее обществе, жаловалась на то, как неприятно для стареющих людей иметь у себя в доме молодежь и какие неудобства от этого происходят, и, наконец, находила удовольствие в потоках несносных и обидных слов. Господин де Ла Тур дю Пен, со своей стороны, видя меня каждый раз возвращающейся к себе в спальню с красными глазами, добивался узнать причины моего огорчения. Я, сколько могла, отказывалась их объяснять, но ему не много времени потребовалось, чтобы разгадать их. Расспросив свою тетушку, которая была придворной дамой во дворце вместе с моей матерью, и нескольких других особ, кто был там в то же время, он вскоре узнал о том неблаговидном поведении по отношению к дочери, в котором публика упрекала госпожу де Рот и о котором открыто говорила королева. Тогда он решил не допускать, чтобы она так же поступала со мной, и с той поры, как мысль эта утвердилась в его голове, я жила в постоянном страхе, чтобы крайняя