Мемуары маркизы де Ла Тур дю Пен - Наталия Петровна Таньшина

рукописей Руссо, среди прочего «Новая Элоиза», вся написанная его рукой, а также сколько-то писем и записок от него к госпоже де Люксембург. Мне в особенности помнится письмо, которое он ей написал, объясняя отправку своих детей в приют для подкидышей и оправдывая это невообразимое решение. Софизмы, которые он приводит в поддержку такого варварского поступка, перемешаны там с самыми чувствительными и сочувственными фразами в отношении несчастья госпожи де Люксембург, которая только что потеряла… свою собачку. Я полагаю, что все эти драгоценные рукописи, как и редкие издания из этой коллекции, были переданы в королевскую библиотеку после трагической гибели госпожи де Бирон.

Герцогиня Бульонская была выдана очень молодой за последнего герцога Бульонского, который был слабоумным и безногим. Она жила с ним в особняке герцогов Бульонских на набережной Малаке. Его никогда никто не видел, как тому и следовало быть; он оставался все время в своих комнатах в обществе людей, которые за ним ухаживали. Однако же каждый день его приносили, чтобы он обедал с женой, и я видела иногда их два столовых прибора один напротив другого. Благодарение небу, я никогда не имела несчастья видеть этот бесформенный человеческий сверток на руках у слуг. Летом он жил у себя в прекрасном поместье Наварра, которое потом принадлежало императрице Жозефине. Но госпожа де Бульон, как я полагаю, ездила туда мало или совсем не ездила.

Это была особа удивительного остроумия и приятности и, на мой взгляд, самых изысканных манер. Красива она не была никогда. Она была чрезвычайно худа, почти как скелет, имела плоское немецкое лицо с курносым носом, некрасивые зубы, светло-рыжие волосы. Высокая и неуклюжая, она забивалась в уголок на диване, поджав под себя ноги и скрестив под мантильей длинные худые руки, и вот из этого скопления лишенных плоти костей выходило столько остроумия, такие оригинальные идеи, такой занимательный разговор, что все бывали привлечены и очарованы. Ко мне она была весьма добра, чем я очень гордилась. Она позволяла мне в мои восемнадцать лет приходить и слушать ее, сорокалетнюю, как если бы мы были одного возраста. Ей нравилось, какой большой интерес я проявляла к ее речам. Она, бывало, говорила моей тетушке: «Малышка Гуверне нынче утром приходила развлечься мною». Я знала, что без четверти два надо было уходить, чтобы не встретиться с ее безногим мужем; она от этого была в отчаянии, поскольку, вот уже более двадцати лет имея перед глазами это зрелище, она все еще к нему не привыкла.

И однако же эта некрасивая и остроумная герцогиня имела любовника или даже нескольких. Она даже воспитывала девочку, поразительно похожую на нее, а также на герцога Эммануила цу Зальм-Зальм. Он считался ее любовником на всю жизнь, но, конечно, он был тогда просто ее другом. Высокого роста, такой же худой, как его любовница, мне он всегда казался пресным. Говорили, что он учен. Я охотно этому верю, но сокровища своего ума он скрывал, и ничего из сказанного им никто никогда не вспоминал.

Шевалье де Куаньи, брат герцога — первого конюшего короля, считался еще до моей свадьбы любовником моей тетушки или, по крайней мере, имел репутацию такового. Если даже предположить, что он им когда-то был, то, без сомнения, уже давно от этого оставалось одно название, поскольку в то время у него была другая связь с госпожой де Монсож, вдовой откупщика и матерью очаровательной графини Этьенн де Дюрфор. Впоследствии он на ней женился.

Я очень любила этого толстяка, веселого и любезного. Поскольку ему было пятьдесят лет, я болтала с ним подолгу, как только удавалось. Он мне рассказывал множество анекдотов, которые я запоминала и которые, возможно, позабавили бы, если бы я их рассказала. Будучи предназначена судьбой жить в высшем обществе и при дворе, я с интересом слушала его рассказы, поскольку знание о прошлых временах было мне очень полезно.

IV

В числе моих друзей были люди в возрасте шевалье де Куаньи, графа Тиара, герцога де Гина; удовольствие, которое я проявляла, беседуя с ними, не оставляло их равнодушными. Общество моей тетушки решило, что я должна сделаться модной женщиной. Со своей стороны, я решила — и это было для меня очень просто, поскольку я страстно любила своего мужа — никогда не выслушивать ни от одного молодого человека таких речей, которые бы мне не подобали. Я обращалась с ними без высокомерия, без напускной стыдливости, но с фамильярностью такого рода, которая расстраивает всякое кокетство. Аршамбо де Перигор говорил: «Госпожа де Гуверне невыносима; она ведет себя со всеми молодыми людьми так, словно бы это ее братья».

Женщины не становились моими врагами. Никому не завидуя, я так хвалила их достоинства, их остроумие, их туалеты, что выводила из терпения тетушку, которая, несмотря на превосходство своего ума, много ревновала по мелочам в пору своей молодости и теперь вновь начала ревновать, уже на мой счет.

Я знала также, насколько важно расположить в свою пользу старых дам, которые были в ту пору всесильны. Моя бабка успела нажить себе среди них врагов до того, как покинула общество, или, лучше сказать, до того, как общество ее покинуло. То, что я воспитывалась у нее, было не в мою пользу. Мне надо было плыть против течения во мнении многих особ, которые любили мою мать и в глазах которых протекция моей бабки составляла повод для нареканий, если не прямую вину.

Я возобновила свою детскую дружбу с дочерьми семейства Роше-шуар. Их общество сильно отличалось от общества нашей тетушки, но та не возражала против того, чтобы я поддерживала эти отношения. Я встречалась также с подругами своей золовки, которая, как и я, общалась с окружением тетушки, но имела и некоторых других знакомых, не входивших в этот круг.

Дом, куда мы все ездили и где меня принимали с самой любезной непринужденностью, был дом госпожи де Монтессон. Господина де Ла Тур дю Пена она любила, как сына. После смерти госпожи де Монконсей он поселился у нее и жил там до самой свадьбы. Она приняла меня с чрезвычайной добротой, и я завязала дружбу с ее племянницей госпожой де Баланс, дочерью госпожи де Жанлис, которая была старше меня на три года и считалась тогда образцом для молодых женщин. Она была на сносях, ожидая второго ребенка, после того как потеряла первого.

Злые языки утверждали, что якобы госпожа де Монтессон, увлекаемая сильной страстью к господину де Балансу, убедила его жениться на своей