Мемуары маркизы де Ла Тур дю Пен - Наталия Петровна Таньшина

При первых признаках зарождающейся Революции он эмигрировал, отправился в Россию и стяжал много славы в войне русских против турок, на которой он служил волонтером в армии императрицы Екатерины II вместе с господином де Дамасом и господином де Ланжероном. Он был при взятии Измаила и изрядно там отличился. После смерти своих деда и отца он был назначен первым камергером.

Вернувшись во Францию в период консульства, он вскоре снова уехал в Россию, откуда вернулся только уже после Реставрации, пробыв много лет губернатором Одессы.

Господин де Ришелье провел в Париже около года, и в ту зиму с 1788 на 1789 год дом семейства Рошешуар был одним из самых приятных в Париже. Там очень часто устраивали музыкальные вечера, для которых нужны были репетиции, еще более приятные, чем сам вечер.

V

В декабре месяце у меня были ужасно тяжелые роды, от которых я чуть не умерла. После двадцати четырех часов сильных мук я произвела на свет мертвого ребенка, задушенного пуповиной при родах. Я не сразу это узнала, поскольку потеряла сознание, а спустя два часа была уже в агонии от родильной горячки, которая свирепствовала тогда среди рожениц в Париже.

Хотя меня лечили первые медицинские светила того времени, акушер господин Боделок и врач господин Бартез, их наука не спасла бы меня от смерти. Моя служанка Маргарита услышала, как они говорили между собой: «Ни к чему будет и возвращаться, поскольку не пройдет и двух часов, как она умрет». В испуге она сообщила об этом хирургу по имени Куад, который был очень предан господину де Ла Тур дю Пену. Этот хирург предложил моему мужу попробовать спасти меня сильным средством, которое мои восемнадцать лет давали мне силу вынести; но, как он добавил, нельзя было терять ни минуты. Господин де Ла Тур дю Пен в отчаянии согласился на все. Мне дали вначале большую дозу ипекакуаны{67}, под действием которой я пришла в себя. Потом мне дали не знаю еще какие лекарства, и вечером я была уже вне опасности — вопреки приговору знаменитых врачей, которые, оставив меня, впоследствии хвалились, что это они меня спасли. Я долго оставалась очень слаба и охвачена печалью от потери моего ребенка, девочки. Обо мне всячески заботились. Со мной сидели и составляли мне компанию, сменяя друг друга, то мои подруги, то подруги тетушки, и к концу зимы я вернулась к светской жизни и к музыкальным занятиям в доме семьи Рошешуар.

Эти музыкальные вечера собирали очень изысканное общество. Они устраивались раз в неделю, но отдельные отрывки из ансамбля до того репетировались по несколько раз. За фортепиано садилась госпожа Мон-жеру, знаменитая пианистка того времени; тенором выступал певец из итальянской оперы; другой итальянец, Мандини, пел басом; госпожа де Ришелье была примадонной, я пела партию контральто, господин де Дюрас — баритона, хоровые партии исполняли другие любители. Виотти аккомпанировал на скрипке. Так мы исполняли самые трудные финалы. Все не жалели сил, и Виотти был чрезвычайно строг. В дни репетиций мы имели также судьей господина де Рошешуара, музыканта в душе, который не оставлял незамеченной ни одной ошибки.

Час обеда застигал нас часто в середине финала. При звуке колокола каждый брал свою шляпу; тут входила госпожа де Рошешуар со словами, что обеда хватит на всех. Мы оставались, и после обеда репетиция возобновлялась. Получался, таким образом, уже не утренник, а целый музыкальный день.

Вечером в день представления присутствовало всегда пятьдесят человек всех возрастов. Госпожа де Куртей оставалась у себя в кабинете и играла в триктрак со своими старыми подругами. Время от времени они заходили в музыкальную гостиную посмотреть на то, что называли прекрасной молодежью.

Теперь, живя вдали от света, я не могу сама судить о нынешнем обществе. Если верить тому, что рассказывают, приходится сомневаться в том, чтобы сегодня в отношениях существовали такая легкость, такая гармония, такой хороший тон, такое отсутствие всякой претенциозности, какие царили тогда в лучших домах Парижа. Там большую часть времени смешивались три поколения, друг друга не стесняя и не вредя друг другу. В то время, когда я пишу эти строки, такие собрания, где смешивались бы все возрасты, похоже, отошли в прошлое, и, как сожалел господин де Та-лейран, старые дамы уже не появляются в свете.

Мне кажется, что как раз весной того года английский посол герцог Дорсет уступил место лорду Говеру и его очаровательной жене леди Сазерленд. Перед отъездом из Парижа он дал прекрасный бал. Ужин был устроен за маленькими столиками, расставленными по всей галерее, которую украсили зелеными ветвями. На приглашениях герцог весьма дерзко поместил внизу такие слова: «Дамам быть в белом». Такого рода приказ мне не понравился. В знак протеста я заказала себе красивое платье из синего крепа, украшенное цветами того же цвета. У меня были синие банты на перчатках и веер похожего оттенка. В прическе, сделанной Леонаром, были синие перья. Это небольшое безумство имело успех. Мне без конца повторяли: «Цвет времени — синяя птица». Сам герцог Дорсет потешался над этой шуткой, говоря, что у ирландцев бледный вид.

VI

Среди этих удовольствий приближался май 1789 года, и мы могли бы сказать, как в «Танкреде»{68}.

…Все эти радостные клики Сменятся скоро горестными воплями.

Смеясь и танцуя, мы шли к пропасти. Серьезные люди довольствовались тем, что говорили об уничтожении всех злоупотреблений. Франция, говорили они, скоро возродится. Слово «Революция» не произносилось. Тот, кто осмелился бы его произнести, был бы сочтен безумцем. В высшем обществе эта обманчивая безопасность обольщала мудрые умы, желавшие покончить со злоупотреблениями и казнокрадством. Этим объясняется то, что столько честных и чистых людей, и среди них сам король, первым разделявший их чаяния, надеялись в тот момент, что нам вот-вот предстоит вступить в золотой век.

Теперь, когда долгая жизнь позволила мне увидеть, как разворачивались все эти события, глубокое ослепление несчастного короля и его министров оставляет меня в недоумении. Несомненно, что герцог Орлеанский начал свои закулисные маневры задолго до Генеральных Штатов. Однако же брошюра, которую он разослал в разные места, где у него были поместья, казалась продиктована патриотизмом и свидетельствовала о добрых намерениях. Брошюру развозили многие особы из общества, назначенные представлять герцога на местных ассамблеях дворянства. Эти представители могли быть избраны депутатами Генеральных Штатов. Господин де Ла Тур дю Пен поехал в Немур с виконтом де Ноайлем,