Мемуары маркизы де Ла Тур дю Пен - Наталия Петровна Таньшина

Как я помню, в силу своего рода предчувствия я была очень довольна тем, что господин де Ла Тур дю Пен не попал в состав этого собрания, оказавшегося для нас столь пагубным. Довольна я была попросту из-за того, что бесконечные политические дискуссии, при которых мне приходилось каждый день присутствовать, вызывали у меня глубокую скуку. Завсегдатаи общества нашей тетушки и сама она не иссякали соображениями насчет того, какие средства применить для исправления злоупотреблений и для лучшего распределения налогов. Особенно настаивали на необходимости составить новую конституцию Франции по образцу английской, которую очень мало кто знал. Сам господин де Лалли, хотя и утверждал, что знает ее превосходно, в подробностях не разбирался, но однако же считался своего рода оракулом. Сила его красноречия очаровывала дам, которые слушали его с наслаждением. Моя тетушка была без ума от него и не сомневалась, что он будет иметь успех в Генеральных Штатах.

Он был избран депутатом Ассамблеи от парижского дворянства. Я присутствовала на одном из первых заседаний этой Ассамблеи. Нас было двадцать или тридцать женщин; мы прятались за занавесями трибун, устроенных в окнах залы. Одно замечательное происшествие привлекло внимание к господину Лалли. При выборе бюро два первых имени, вынутых из урны для голосования на посты секретарей Ассамблеи, были имена господина де Лалли и господина д’Эпремениля, президента парижского парламента{69}. Так вот, этот господин д’Эпремениль был докладчиком по тому роковому делу, по которому в 1766 году был отправлен на эшафот генерал де Лалли{70}. Во многих судах, в которые сын покойного господин де Лалли обращался, добиваясь реабилитации отца и кассации судебного постановления, господин д’Эпремениль выступал против него и действовал всеми средствами, чтобы сохранить в силе обвинительный приговор, причем проявлял такое неистовое ожесточение, что они глубоко возненавидели друг друга. Это были огонь и вода. Так что, когда этих двоих провозгласили секретарями и они встали со своих мест в глубине зала, чтобы усесться рядом друг с другом за столом бюро, в зале стали слышны заинтересованные разговоры по поводу господина де Лалли. Все с восторгом зааплодировали, когда он, обратив к Ассамблее краткие слова благодарности за свое избрание, сказал, что все личные разногласия должны исчезнуть перед интересами государства.

Выборы председателя Ассамблеи также стали большой сенсацией. Этот высокий пост достался господину де Клермон-Тоннеру, молодому человеку, отличавшемуся как приятным лицом и красноречием, так и редкими качествами ума и характера. Он произнес прекрасную речь, без сомнения, импровизированную, поскольку вряд ли он ждал избрания председателем Ассамблеи, из членов которой был самым молодым. Его красивое лицо, отличная речь, красноречие произвели на молодую и красивую княгиню Любомирскую, сидевшую рядом со мной, такое впечатление, что это оказалось для нее фатальным. С этого момента в ней зародилась безумная страсть к господину де Клермон-Тоннеру. Она с тех пор не хотела уезжать из Парижа и стала, вследствие этого, одной из первых жертв Террора.

Когда вслед за ужасной зимой, которая была такой тяжкой для бедняков{71}, настала весна 1789 года, герцог Орлеанский-Эгалытпе был очень популярен в Париже. В прошедшем году он продал большую часть картин из прекрасной дворцовой галереи, и кругом говорили, что 8 миллионов выручки от этой продажи были пущены на облегчение несчастий народа в ту суровую зиму. Напротив, ничего или почти ничего не говорили о благотворительности принцев королевской семьи, короля и королевы. Эта несчастная государыня была полностью в руках семейства Полиньяк. Она не ездила больше на спектакли в Париж. Народ никогда не видел ни ее, ни ее детей{72}. Король, со своей стороны, тоже никогда не показывался. Затворившись в Версале или охотясь в окрестных лесах, он ни о чем не подозревал, ничего не предвидел, ничему не верил.

Королева ненавидела герцога Орлеанского, который и раньше плохо о ней говорил. Он желал женить своего сына герцога Шартрского на ее королевском высочестве. Но граф д’Артуа, будущий Карл X, также претендовал на руку этой принцессы для своего сына герцога Ангулемского, и королева предпочитала эту партию. Таким образом, предложение герцога Орлеанского было отвергнуто, и он был этим смертельно обижен. В Версале он бывал нечасто, и я не припомню, чтобы мне когда-то приходилось его встречать у королевы в тот час, когда туда приходили принцы, то есть перед мессой. Поскольку, с другой стороны, у него на квартире в Версале его никогда не было, я не была ему официально представлена. Так что, когда он встречал меня у госпожи де Монтессон вместе с госпожой д’Энен, его обычной шуткой было спросить у нее мое имя. Это не мешало мне присутствовать на ужинах в Пале-Рояле, которые в ту зиму были довольно блестящими.

Я была и за ужином, устроенным, чтобы обновить новое столовое серебро, которое герцог Орлеанский заказал у Артура, знаменитого ювелира того времени. По моим воспоминаниям, ужин показался мне слишком легким и слишком английским по форме, но такова была мода. Все должно было быть скопировано с наших соседей, от конституции до лошадей и экипажей. Некоторые молодые люди — Шарль де Ноайль и другие — даже старались говорить по-французски с английским акцентом и изучали, чтобы усвоить, манеры, походку и все внешние признаки англичанина. Они завидовали, как особенному счастью, тому, что я часто в общественных местах вызывала восклицание: «Вот англичанка!»

VII

Поскольку я начала говорить о господине де Лалли в тот момент, когда он стал заметной персоной, имеет смысл рассказать о его происхождении и о необыкновенном повторении незаконнорожденности от отца к сыну, которое, возможно, не встречалось больше ни в какой другой семье.

Джерард Лалли, прадед того Лалли, о котором я говорю, был бедным мелким ирландским дворянином, примкнувшим к партии Якова II. Я полагаю, что он происходил из земель моего двоюродного прадеда лорда Диллона{73}, отца того Диллона{74}, который умер без наследников мужского пола и единственная дочь которого{75} вышла замуж за моего двоюродного деда Чарльза{76}. Супруги умерли бездетными, оставив наследство моему деду{77}.

Дочь моего двоюродного прадеда лорда Диллона дала себя соблазнить Джерарду Лалли, который был, вероятно, любезен и красив. От их связи родился сын, и лорд Диллон потребовал, чтобы Джерард Лалли женился